Присылайте свои работы с 30 сентября по 10 декабря.
Голосуйте за работы участников до 15 декабря.
Узнайте подробнее о конкурсе, его правилах и номинациях.
Статистика конкурса
всего (сегодня)
Пользователи: 3441 (0)
Переводы: 1610 (0)
Комментарии: 20977 (0)
Мялицын, Владимир: Вадим, обязательно скооперируемся, но чуть позже. А сейчас Русская горевая
Вадим Исаев: Мялицын, Владимир Марго советует нам с Вами ездить на одном
Вадим Исаев: Марго, приму к сведению.
Мялицын, Владимир: Нет, Люси, "на глобусе" не лучше - он круглый и
Мялицын, Владимир: Эх, иметь бы мне такие же музыкальные способности как у
Марго: Вадим, не надо завидовать. Владимир давно уж ездит на новом
Вадим Исаев: Эх, научиться бы мне писать стихи так же здорово, как
Люси: И полночь твои размывает следы На атласе западных стран. Лучше
Марго: И от меня — из новенького. *** Сирень дрожит лиловым
Марго: Ну наконец-то, Владимир! Как всегда, браво!

Авторзация

Регистрация

Войти через loginza
Ваше имя
Ваш email
Пароль
Повторите пароль
Защитный код

FIOLETOWE POŃCZOCHY - Габриэля ЗАПОЛЬСКАЯ. Фиолетовые чулки(Окончание)

10.12.2013
Share |
Обсудите эту работу с друзьями!
Оригинал: FIOLETOWE POŃCZOCHY, Gabriela Zapolska
Перевод с Польского: Sergiej Gupało
Стефан шёл задумчиво, сильно сжимая ручку зонтика. Начался дождь, и настоящая, краковская, грязь плыла по улицам. Стефан машинально направился в сторону кафе, в котором часто бывали декаденты, неприятные из-за своего невысокого роста(словно гномики), но импонирующие разговорами и проектами обустройства мира.
Эти господа, за исключением некоторых лиц очевидного таланта и труда, почти ничего не сделали ни для литературы, ни для искусства. Но пили много кофе, гордо надували губы. Выучив несколько фамилий, погруженных во мрак заграничного величия, декаденты целые дни проводили в кафе, подтрунивая над простыми трудягами, которые имели несчастье посетить это заведение.
Декаденты потешались над «страшными вопросами» Кракова, здесь и в других местах болтали о сатанизме, а своим привычным «ха-ха!» увеличивали грозу, которая нимбом окружала их.

Стефан, как солидный человек и уважаемый в городе адвокат, не мог вращаться в подобном бледно-звёздном обществе. Тем не менее – его туда тянуло, как пьяницу к водке. Замедлив шаги возле кафе, он почему-то задумался о подписке на «Jugend» * и « Revue blanche»**, о которых много слышал, хотя сам не читал по-французски.

– Безусловно, у меня душа артистическая, – думал. – Была возможность стать артистом, художником… Жаль!
Вспомнил, что в детстве очень хорошо рисовал… Благодаря этому мог бы кое-чего достичь…

Человек искусства, спавший в каждом обывателе, теперь проснулся в Стефане и упрекал практичного мещанина, который ему приказывал молчать и спать. Стефан вышел на улицу Николаевскую. В сереющем мраке его глаза ослепила большущая афиша, на которой какая-то женщина высоко поднимала бокал. Фон афиши был серо-жёлтый, а плечи женщины – плотно окутаны фиолетовой тканью. И эта линия дерзко и триумфально, словно цветная змейка, делила афишу на две части.

Стефан всматривался в те цвета, которые ему напоминали сецессию, Вену и девушек с рыжими локонами.

Какая энергия, мощь и сила исходили от той афиши! Она притягивала. Словно какой-то прекрасный большой цветок неожиданно появился на серой стене обычного каменного дома, обмытого дождём. Стефан с горечью оторвал глаза от необыкновенной линии. Ему показалось, что чувствует какое-то облегчение, когда видит пышный и откровенный фиолетовый цвет. Но вот зрение коснулось тротуара, на котором дождь рассыпал бесцветные кружки, и – словно исчезло солнце.
И вдруг – Стефана ослепило.
Перед собой он увидел не одну, а две фиолетовые полосы; они имели не только более совершенные и деликатные линии, но и перемежались с блеском серебра.
Какая-то женщина шла быстро, вернее – бежала, приподняв платье, плотно закрывшись зонтиком. И её ноги в фиолетовых шёлковых чулках и английских коротких ботинках мелькнули перед глазами Стефана. Цвет чулок был тот же, что и на афише – сецессионный, эстетичный, модерный… Серо-зелёный фон тротуара оказался кстати: он выделял линии, которые исчезали в массе оборок чёрной атласной юбочки.

Стефан остолбенел. Эта женщина соответствовала состоянию его души. Скорее всего – она была влюблена и вписывалась в модернистские цвета, пренебрегала строгой одеждой, которую носило большинство женщин; она, конечно, – натура артистическая, высшая, эстетически образованная, отличающаяся от других.

Стефану нужно было бежать за этой женщиной, чтобы узнать, кто она, полюбить её, открыться, рассказать о своих переживаниях.
Но трамвай, две дорожки, собака, норовистая лошадь, полицейский, несколько тётушек – оторвали Стефана от этой фиолетовой души. Когда вслед за ней он перешел на другую сторону улицы, чудное явление исчезло. Даже лица и фигуры Стефан не сумел увидеть.
Всё закрывал зонтик, который незнакомка наклонила перед собой, чтобы уберечься от косо падающего дождя. Словно потеряв собственную душу, печальный Стефан возвратился домой.
Ах! Ах! Мгновенья сецессии, фиолетовые чулки! Где вы теперь, мистические цветы, прекрасные гибкие ирисы? Где вы ?
Вечер. Супруги вернулись домой и собираются пить послеобеденный кофе. Ведь всё в этом доме происходит не так как у людей – но … прилично, по-мещански. Стол накрыт. На нём – рогалики, сухарики, масло, сметана, даже молочная пенка.
Над столом горит лампа; она большая, – как говорится, на вырост, – и ещё послужит детям, а также детям детей.

Пани переодевается в халат в спальне, а Стефан сидит за столом и делает вид, что читает газету. Притворяется, ибо перед глазами мигают, словно недосягаемые призраки, фиолетовые чулки.

Жена в плохом настроении, жалуется служанке Ганнусе, которая из шкафа достала несколько пар чёрных чулок.
– Промочила ноги, и смотри, что со мной случилось, – перед Ганнусей пани плавно вытягивает свою красивую ножку.

– О, спасите! Они полностью разлезлись! – удивляется служанка.

– А уверяли, что не разлезутся! – супруга Стефана быстро стягивает с ног длинные фиолетовые чулки… – Возьми их… Выбрось… – Надела только один раз. Сделай с ними, что хочешь! Пусть не валяются …
Ганнуся осторожно берёт мистические цветы, сецессионные полосы – разноцветное чудо – чулки. Идёт на кухню и бормочет:
– Вот собаки, мошенники…

Когда жена в своих фетровых туфельках тихо заходит в столовую, Стефан нехотя смотрит на её ноги. Они обтянуты обыкновенными чёрными чулками и кажется, что не имеют ничего общего с фиолетовыми ирисами, которые в его мозгу вырыли огненную дорогу.
Ироническая улыбка пробежала по губам Стефана. Его взгляд падает на фигуру жены, которая с виду – холодная, спокойная, как настоящая мещанка.
– Она, вероятно, никогда не надела бы фиолетовые чулки! – заныло в душе Стефана…

-------------------------------- -

*«Югенд» (нем. die Jugend — юность, молодость; подзаголовок — «Muenchener Wochenschrift fuer Kunst und Leben» — Мюнхенский еженедельник искусства и жизни) — немецкий (баварский) иллюстрированный сатирический и общественно-политический еженедельный журнал. Выходил в Мюнхене (с перерывами и изменением периодичности) в 1896 --1940 г.г.
**La Revue blanche — французский литературно-художественный журнал, издававшийся в 1889-1903 годах и сотрудничавший со многими известными писателями и художниками того времени.
Sergiej Gupało
FIOLETOWE POŃCZOCHY
Na ulicy szedł zamyślony, zaciskając silnie rączkę parasola. Deszcz zaczął padać i błoto oślizgłe, prawdziwie krakowskie błotko płynęło po ulicach. Stefan machinalnie skierował się w stronę kawiarni. Tam siadywali tzw. „dekadenci", krasnoludki nieduże wzrostem, lecz imponujące w mowie i projektach podboju świata.
Panowie ci przeważnie nie zrobili jeszcze nic ani dla literatury, ani dla sztuki, z wyjątkiem kilku ludzi rzeczywistego talentu i pracy.
Ale natomiast pili masę kawy, wydymali wzgardliwie usta i nauczywszy się kilku nazwisk w mroku ciemności pogrążonych wielkości zagranicznych, spędzali dnie całe w kawiarni, maltretując ludzi pracy, którzy mieli nieszczęście zabłąkać się w ich ustronie.
Dekadenci cieszyli się „straszną opinią" w Krakowie. Tu i owdzie bąkano coś o satanizmie, a częste „he! he!..." tych panów powiększały grozę, która nimbem dokoła nich rosła.
Stefan nie mógł jako solidny człowiek i adwokat trzeźwy, a mający piękne stanowisko, łączyć się z tą błędnogwieździstą gromadą. Niemniej jednak ciągnęło go coś do nich jak pijaka do wódki. Szedł mimo kawiarni; zwolnił kroku i myślał zaprenumerować „Jugend" i „Revue Blanche", o której dużo słyszał, choć po francusku nie umiał.
— Stanowczo mam duszę artystyczną — myślał — mogłem zostać artystą... szkoda!
Przypomniał sobie, że w dzieciństwie wcale pięknie rysował — kto wie, do czego byłbym doszedł.
W każdym filistrze uśpiony artysta szamotał się teraz w nim i gniewał na praktycznego człowieka, który mu milczeć i spać kazał. Wydostał się na ulicę Mikołajską. W szarzejącym zmroku duży afisz uderzył jego oczy. Jakaś kobieta podniosła wysoko rękę, trzymając w niej kieliszek. Tło afisza było szarawożółłe, a ramię kobiety owinięte szczelnie w fioletową tkaninę. I linia ta brutalnie a tryumfalnie jak wąż barwny przecinała afisz na dwie części.
Stefan wpatrywał się w tę barwę, która przypominała mu secesję, Wiedeń i pannę o rudych lokach.



Aż biła energia, potęga i siła od tego afisza i ciągnęła, jakby nagle jakiś wspaniały olbrzymi kwiat wykwitł na szarzyźnie spłukanego deszczem muru zwyczajnej krakowskiej kamienicy. Stefan stał chwilę wpatrzony w tę linię i z żalem oderwał od niej oczy. Zdawało mu się, że czuje jakąś nerwową ulgę, patrząc tak na ten przepyszny i szczery fiolet. Gdy oczy przeniósł na trotuar, na którym deszcz roztaczał bezbarwne krążki, zdało mu się, że znikło chwilowe słońce z jego oczów.
Lecz — nagle doznał olśnienia.
Przed sobą dojrzał nie jedną, ale dwie takie fioletowe smugi — o liniach doskonalszych, delikatnych — o barwie jakby mieniącej się jeszcze błyskami srebra.
Jakaś kobieta uniósłszy suknię szła szybko, a raczej biegła, zakrywszy się szczelnie parasolem. I to jej nogi, odziane w fioletowe jedwabne pończochy i angielskie wycięte trzewiki mignęły przed oczyma Stefana. Kolor pończoch był ten sam jak na afiszu — secesyjny, wspaniały, estetyczny, modern. Szarożółty ton trotuaru nadawał się doskonale na tło i uwidoczniał linie, które ginęły w masie falbanek czarnej atłasowej spódniczki.
Stefan aż przeraził się wrażenia, jakie na nim wywarło to zjawisko. Ta kobieta odpowiadała najzupełniej stanowi jego duszy. Skoro ona lubiła i stroiła się w te modernistyczne barwy, zarzucając karawaniarski strój przyjęty ogólnie przez damy — musiała być równie „artystyczną" naturą, wyższą, estetycznie wykształconą — różną od spotykanych kobiet.
Należało pobiec za nią — dowiedzieć się kim jest, pokochać ją, zwierzyć się nareszcie ze swych smutków... zdenerwowania...
Lecz tramwaj, dwie dorożki, pies, znarowiony koń, policjant, trochę bab — rozdzielili Stefana z ową fioletową duszą. Gdy w ślad za nią przedostał się na drugą stronę ulicy — znikło cudowne zjawisko. Nawet twarzy, nawet figury nie zdołał dostrzec Stefan.
Wszystko krył parasol, który nieznajoma zwróciła przed siebie, aby ochronić się od skośnie padającego deszczu.
Stefan, smutny, jakby własną duszę zgubił, powraca do domu.
Och! och! mgnienie secesji, fioletowe pończochy, gdzież wy jesteście mistyczne kwiaty — wspaniałe irysy, smukłe i kształtne... gdzież wy jesteście...
Wieczór.
Państwo „mecenasowstwo" powrócili do domu i mają zamiar zasiąść do poobiedniej kawy. Bo wszystko w tym domu odbywa się nie po pańsku — ale... ot... przyzwoicie, po mieszczańsku. Do kawy stół nakryty — rogaliki, sucharki, masło. Stoi śmietanka, są nawet kożuszki...
Lampa nad stołem już zapalona, taka duża, solidna lampa „na wyrost", która posłuży jeszcze dzieciom i dzieciom dzieci.
W sypialni pani mecenasowa przebiera się w szlafrok — a pan Stefan siedzi już przy stole i udaje, iż czyta gazetę. Udaje, bo mu wciąż przed oczyma migają jak niedoścignione mary fioletowe pończochy.
Tymczasem w sypialni pani mecenasowa w złym humorze każe służącej podać sobie z szafy parę świeżych, czarnych pończoch.
— Przemoczyłam nogi i patrz, co się stało! — mówi do służącej, wysuwając bardzo ładną, kształtną nogę.
— O rety!... do cna puściły!...
— A zaręczali, że nie puszczą! — mówi mecenasowa i szybko ściąga z nóg — długie, fioletowe pończochy.
— Weź je... wyrzuć, włożyłam je raz — zrób sobie z nimi, co ci się podoba!... — mówi do sługi — niech mi się więcej nie plączą.
Hanusia bierze ostrożnie mistyczne kwiaty, secesyjne smugi — prabarwne zjawisko, małe pończochy i wynosząc je do kuchni mruczy:
— A to psiakość dopiero oszusty!...
Gdy mecenasowa wchodzi do jadalni cichutko w swych pantofelkach filcowych, Stefan mimo woli spogląda na jej nogi.
Są obciągnięte czarnymi, banalnymi pończoszkami i nie zdają się nic mieć wspólnego z fioletowymi irysami, które wyryły sobie w jego mózgu ognistą drogę.
Uśmiech ironii przesuwa się po ustach Stefana i wzrok jego obrzuca nim całą postać żony, bardzo na pozór chłodną, mieszczańską i spokojną.
— Ta już pewnie nigdy nie włożyłaby fioletowych pończoch! — myśli sobie w duszy...




Вернуться к началу перевода
Share |
Обсудите эту работу с друзьями!
 
  При использовании авторских материалов указание автора
и ссылка на страницу конкурсной работы обязательны
Блестяще! 2 голоса
 
30 баллов за голос
Что-то в этом есть 5 голосов
 
20 баллов за голос
Не впечатлило 0 голосов
 
10 баллов за голос
Разочаровало 0 голосов
 
5 баллов за голос
Статистика     *данные на 00:14 (Москва, GMT+3)
Место в рейтинге Проза: 125
Средняя оценка: 22.86
Общее число оценок: 7
Число комментариев: 17
Число посещений страницы:
< Предыдущий перевод Следующий перевод >
Обсуждаем эту и другие работы на Форуме Конкурса >>>
Комментарии:    17
Татьяна
Татьяна говорит:
0
11.12.2013 18:42   #
"Они обтянуты обыкновенными чёрными чулками и кажется, что не имеют ничего общего с фиолетовыми ирисами, которые в его мозгу вырыли огненную дорогу." Как-то неестественно. Цветы вырыли в мозгу огненную дорогу? Ставлю что-то.
Владимир О.
Владимир О. говорит:
0
11.12.2013 19:58   #
И все же.
"декаденты, неприятные из-за своего невысокого роста" - возможно, переводчику и неприятны декаденты, но в оригинале говорится только о их маленьком росте, как у гномов.
"несколько фамилий, погруженных во мрак заграничного величия" - у автора: несколько фамилий заграничных величин (типа, светил), тонущих в глубокой тьме (можно сыграть на каламбуре).
"Декаденты потешались над «страшными вопросами» Кракова, здесь и в других местах болтали о сатанизме, а своим привычным «ха-ха!» увеличивали грозу, которая нимбом окружала их" - Совсем не про это. Декаденты пользовались "страшной репутацией" в Кракове; тут и там ходили слухи о сатанизме, а частые "хе-хе" этих господ еще увеличивали ужас, росший вокруг них, подобно нимбу. Groza (ложный друг переводчика) -не гроза, а ужас: film grozy - фильм ужасов.
"в подобном бледно-звёздном обществе" - błędny это не бледный (опять Л.Д.П.), а ложный. Можно перевести, как "в обществе фальшивых звезд".
"его туда тянуло, как пьяницу к водке" - jak pijaka do wódki это идиоматическое выражение, подобное русским "как магнитом", "как муху на мед".
"его глаза ослепила большущая афиша; И вдруг – Стефана ослепило" - двукратно ослепленный Стефан на самом деле оба раза сохранил зрение: в первый раз афиша бросилась ему в глаза, во второй - он "doznał olśnienia", т.е. на него снизошло просветление.
"дома, обмытого дождём" - слово "обмытый" имеет несколько иные коннотации, здесь лучше "омытый".
"Скорее всего – она была влюблена и вписывалась в модернистские цвета, пренебрегала строгой одеждой, которую носило большинство женщин" - тут, как скажет один уважаемый человек, стоп-машина, брат Пушкин! У автора: "раз ей нравилось наряжаться в ..., пренебрегая [не просто строгой, автор использует более сильное слово karawaniarski, а karawan (Л.Д.П., но тут он не сильно навредил) - это траурная процессия] траурными костюмами и т.д.
"две дорожки" - имея многотомные польские словари, нетрудно узнать, что dwie dorożki (Л.Д.П) это не две дорожки, а двое дрожек, две пролетки; несколько тётушек - у автора бабы (они и по-польски бабы).
"всё в этом доме происходит не так как у людей – но … прилично, по-мещански" - как-то странно: не как у людей, но прилично... У автора - nie po pańsku, т.е. не по-господски.
"сметана, даже молочная пенка" - тут самый злобный Л.Д.П.: в оригинале "Stoi śmietanka, są nawet kożuszki"; "śmietanka" - это сливки, а вот kożuszki это как раз сметана. Молочной пенки в тот раз не подавали.
"Жена в плохом настроении, жалуется служанке Ганнусе, которая из шкафа достала несколько пар чёрных чулок" - в оригинале жена приказывает служанке достать пару чулок (зачем ей несколько?), а уже потом начинает жаловаться.
"О, спасите! Они полностью разлезлись! – удивляется служанка". Тут интересный момент. Служанка молит о спасении? От кого, от чего? Дело в том, что в католической Польше упоминание имени Божьего всуе предосудительно, а в языке много эмоциональных выражений как раз такого рода. И они заменяются эвфемизмами. Так, вместо "O rany (Boskie)" - т.е. "О раны Божьи", служанка восклицает: "O rety!". Этому не просто найти русский аналог, но можно просто написать: "О Боже".
Ну и "ирисы, которые в его мозгу вырыли огненную дорогу". Это просто вопрос стиля. Можно сказать: "прочертили огненные дорожки". Здесь - дорожки.
Надеюсь, я был достаточно сдержан, благодарностей не надо.
Sergiej Gupało
Sergiej Gupało говорит:
0
11.12.2013 20:14   #
Я рад,что Вы ума начали набираться!
Но дословный,подстрочный перевод мне не подходит! Увы!

Я занимаюсь художественным переводом!Благодарностей не будет.Будет "отлуп" о переводческом методе горе-переводчика Владимира Орданского,на его странице.
Татьяна
Татьяна говорит:
0
11.12.2013 20:20   #
Сергей и Владимир! Не стОит так ссориться! Вы прямо как Моцарт и Сальери! Того и гляди, друг друга отравите! Помиритесь срочно!
Владимир О.
Владимир О. говорит:
0
11.12.2013 20:44   #
Татьяна, да я не ссорюсь, я же только о переводах. Но мой визави почему-то все время нервничает, толкует о моем уме или его отсутствии, готовит какие-то "отлупы" (точно не знаю, что это такое). Мне кажется, в моих заметках есть немало полезного и для этого переводчика и для других. Я как раз говорю о художественном, но при этом точном переводе. А он, видимо, под художественностью понимает что-то иное, отход от оригинала.
А вообще, конкурс без скандала это как свадьба без драки.:)
Татьяна
Татьяна говорит:
0
11.12.2013 21:34   #
Владимир, "отлуп" - производное от глагола "отлупить". Участвую только в этом конкурсе, поэтому не знаю, как обстоит со скандалами на других. На свадьбах, куда меня приглашали, всё обходилось без драк.
Sergiej Gupało
Sergiej Gupało говорит:
+3
11.12.2013 22:24   #
Татьяна,чтобы подобные вопросы( относительно слова "отлуп") у Вас не возникали,прочтите "Поднятую целину" М. Шолохова. Да и для общего развития это пригодится.
Tatiana
Tatiana говорит:
0
12.12.2013 00:04   #
какой печально-правдивый рассказ....
Sergiej Gupało
Sergiej Gupało говорит:
+3
12.12.2013 01:01   #
Переводческий принцип Владимира О.( Владимира Орданского) не нов… Так ошибочно действовали многие. Переводить дословно -- не означает, что перевод будет точный и качественный. Это только кажется, что таким образом можно что-то большое поймать за яйца.


Хотя главный конёк Владимира Орданского – неистребимое косноязычие. Слова мёртвые. Они для пищущего человека – своеобразный рак, почти неизлечимая болезнь…Она прогрессирует от злости на моих страницах, от зла в сердце самого переводчика. Человек меры не знает! Сам себя разрушает…Сочувствую…
Хотя в бестактных комментариях косноязычие частенько пропадает, но в переводе читатель вынужден прочитывать: «двенадцать картин на темы сцен из «Золотой легенды», «во всей сфере польского изобразительного искусства». О характерном для переводчика предложении и упоминать стыдно: «В Польшу Розен вернулся В 1921 г. В возрасте 30 лет и после кратковременного пребывания В воинской части В Бродах приступил к работе В Министерстве иностранных дел, одновременно обучаясь В варшавской муниципальной школе декоративно-прикладного искусства.» Прочтите вслух!


Чепелюк Андрей
Чепелюк Андрей говорит:
0
12.12.2013 11:47   #
Cам рассказ, конечно, неплох, но уже выше названные неточности немного портят чтение.
Чепелюк Андрей
Чепелюк Андрей говорит:
0
12.12.2013 11:47   #
Ах да, "что-то в этом есть"
Sergiej Gupało
Sergiej Gupało говорит:
+2
12.12.2013 11:55   #
Спасибо,Андрей! Конечно, неточности есть,и ошибки есть...И об этом говорить нужно...Но не в такой форме,как делает энтот Владимир Орданский...Нужно говорить(писать) чётко и по делу, а не выплёскивать темноту своей души(и это после того,как я ему доверительно сказал,что сознательно отхожу от оригиналов и "подправляю" оригиналы)...Это же нужно докатиться до такого: подождать - и ударить, в спину...Подленько...Но он своё получит...Такие наши отцы...
Татьяна
Татьяна говорит:
0
12.12.2013 15:11   #
Сергей, у меня совершенно нет желания перечитывать "Поднятую целину", хотя моё общее развитие, возможно, оставляет желать лучшего. Может, Вы мне объясните, что такое "отлуп", если моё предположение неверно.
Sergiej Gupało
Sergiej Gupało говорит:
0
12.12.2013 15:20   #
Татьяна, у меня тоже совершенно нет желания.В данном случае -- объяснять это слово.
Марго
Марго говорит:
0
12.12.2013 15:44   #
Татьяна, в "Поднятой целине" был такой персонаж — дед Щукарь. Старый деревенский неграмотный мужик. Это его слова "даю полный отлуп Кондрату, дружба дружбой, а табачок врозь", — когда Кондрата куда-то там выбирали, а Щукарь был против. То есть в его устах это означало "я против кандидатуры Кондрата, даю ему отвод". Совсем другая история.
Татьяна
Татьяна говорит:
-1
12.12.2013 15:49   #
Спасибо за объяснение, Марго! Сергей, мне понравился этот рассказ. Но я не могу сказать, что перевод безупречен. Не сердитесь!
Sergiej Gupało
Sergiej Gupało говорит:
0
12.12.2013 16:18   #
Шо же я без вас делал бы, девочки?! Мужики нынче,в основном, квёлые или же - просто алкоголики...
Благодарю за внимание!
Подписаться на новые комментарии к этой работе
Добавить комментарий
Ваше имя Обязательное поле
Ваш email Обязательное поле    Ваш email не будет опубликован
Комментарий:
Защитный код
Обсуждаем эту и другие работы на Форуме Конкурса >>>