Зарегистрируйтесь или авторизуйтесь в конкурсе


Авторизация

Регистрация

Войти через loginza
Ваше имя
Ваш email
Пароль
Повторите пароль
Защитный код

Μέρες - 2 - "ДНИ" - 2

27.11.2011
Обсудите эту работу с друзьями!
Оригинал: Μέρες - 2, ЙОРГОС СЕФЕРИС
Перевод с новогреческого: Tsybenko
В минувшую пятницу я, наконец, вырвался из Афин на пассажирском судне «Софадес». Поездка длилась долго, стояла сильная жара, но мне все было нипочем, потому что я уезжал. Я здесь впервые после Страстной Седмицы сорокового года. Впервые в греческой провинции, шесть лет спустя. Остановка. Оглядываешься назад и думаешь: что делать после референдума? Хаотическая неизвестность: еще один поворот в моей жизни. Сложность в том, что при таких обстоятельствах хорошо приступать к делу со свежими силами. К сожалению, сейчас сказывается усталость последних семи-восьми лет.
Эта поездка – словно возвращение в Грецию.
…..
Считаю дни (когда считаю), как скряга. Думать об Афинах – кошмар, шумный кошмар.
Порос – не мое место. Никоим образом не мое, несмотря на то, что это – одно из немногих мест греческой провинции, где у меня было «прошлое». К тому же десять лет назад, приехав сюда с Эгины, я называл его «спальней кокотки». Здесь есть что-то от Венеции: канал, сообщение между домами на лодках, нега, леность, чувственное искушение (Лимонный лес и т.п.): это место для всемирно известных влюбленных. Здесь есть что-то от закрытого помещения (с множеством колдовства, конечно), нечто от пропасти сладострастия с луной наверху и весь день напролет – с медью музыки из Мореходной школы. Вчера вечером, отправляясь спать, я задержался на минуту на балконе моей комнаты, рассматривая очертания гор напротив. Вспомнилось, как друг-иностранец сказал: «Для меня море – яма». Я подумал о выходе из этого канала в сторону скал Гидры, а затем все прошло: если уеду отсюда, то к ужасной жизни в Афинах. Две зимы хорошей работы, даже здесь, как очистили бы меня от ужаса постоянно чувствовать себя изгнанником в мире! Нет, не среди людей, – людей я люблю, – а в этом мире принудительного бесплодного трения.
Сейчас 4.30 после полудня. Жарко. Я спустился в столовую, вылив на себя предварительно несколько ведер воды. Когда я писал, прошла Аглаопи в пляжном костюме – легко, словно танцовщица, выходящая из моря. На коже у нее – капли морской воды.
Вчера, впервые после нашего приезда, поздно, около восьми, я отправился в поселок вместе с Марули, которая уехала сегодня утром. Я развлекался, словно это был не я, глядя на движение в порту, на лодки и большие катера, пришвартованные у мола. На одной из лодок, в центре паруса была безвкусно намалевана девушка. Лодочник (уродливый) сказал: «Это – моя невеста». Инструментарий Элитиса. Магазины и бакалейные лавки очень колоритные, с литографиями и прочего рода картинами, с невероятным товаром. Одна парикмахерская называлась «Ева». Над образиной клиента в густой мыльной пене – изображения Адама, Евы, змея, дерева, яблока… Внимательный тщедушный цирюльник с бритвой в руке был поразительно похож на Адама (на литографии).
Сколько еще ржавчины предстоит еще соскрести с себя?
…..
Часы в поселке – своего рода звонница на вершине скалы Пороса: сколько времени, я узнаю, глядя (из «Галини») в бинокль. Дома, краски и блеск некогда белой эмали. Этот свет.
Вчера была прогулка к Маяку. Не до конца. Мы остановились чуть дальше за Русским морским арсеналом. Прошли через табор – былая гостиничная обстановка под сосной: кровать с сияющей бронзой, умывальник, стул с полотенцем на спинке. «Рухнули стены моей комнаты, и я в саду оказался», – говорил Тонио. Территория между Морской базой и берегом огорожена проволокой. Кто ее владелец? Дальше – хижина на холме. Собака свирепствует. Старуха прикрикнула на нее:
– Сгинь, сатана!
Ниже, у хижины – баштан.
– Хороший у тебя баштан, сударыня, – сказали мы.
– Еще лучше будет, когда воду сверху проведем, – ответила старуха и указала на гору так, словно вся здешняя местность была ее собственностью.
Кажется, чтобы стать собственником, достаточно иметь собаку и поставить где-то здесь хижину.

Послеполуденный час. Дни все идут и идут. Кошка Тути лежит передо мной на столе.
Утром – у моря. Затем – газеты: словно вдруг приподнимаешь бинты с жалких ран. Возможно ли, что человек, который купался в море, и тот, кто читает теперь газету, – одно и то же лицо? Вот что для меня совершенно непостижимо.
….
Завтра мы уезжаем. Позавчера луна пошла на убыль. Озеро Пороса с огнями, которые я каждый вечер разбираю по слогам, каждый день погружается все глубже. Своей закрытостью Порос напоминает о том, как мало мне нужно: нужно отстранить то, что мешает смотреть. Достаточно того, что здесь передо мной: дерева на берегу, медного звучания Мореходной школы, литографий в бакалейных лавках поселка, равнодушных лиц достаточно, чтобы писать все, что захочется. Я уже не особенно полагаюсь на широкие горизонты.
Потрясающее выживание: едва я окажусь загородом, возникает то, что было привычно в детстве. Слова лодочника, жест рыбака обладают для меня такой значимостью, какую я очень редко обретаю в общении с множеством министров, например, профессоров или интеллектуалов. Те, даже сегодня, принадлежат некоему ритуальному миру. А эти…
В «Галини» все придает аромат выдохшегося романтизма (в английском смысле) последней четверти прошлого века. Большинство книг в библиотеке – забытые английские писатели. Boîte a musique, купленная в Женеве в 1876 году: добротное дерево с инкрустированными узорами, бронзовый цилиндр с крохотными шипами, колокольчики, 7 или 8 мелодий – «La sensitive», «Les cloches du monastère», «Faust», «Traviata», «La fille de Madame Angot» и др., названия, каллиграфически выписанные на картоне, пригвожденном к крышке с королевским гербом Великобритании – «Dieu et mon droit», – а внизу: «Valse, rien ne peut changer mon âme». Этот ящик – небольшой ковчег, хранящий время, которое остановилось вместе с этими 7 или 8 мелодиями вот уже семьдесят лет назад. «Flacon débouché…», мера нынешнего головокружения.
Утром мы сели в лодку и отправились вокруг Даскальо купаться. Между островком и берегом – затонувший «Дрозд». Только труба выступает из воды на несколько пальцев. «Его потопили, чтобы он не достался немцам», – сказали мне. Мы смотрели на него сверху. Вода в легких морщинах и игра солнечных лучей были причиной того, что затонувший кораблик со сломанными мачтами (он просматривался довольно четко) перекатывался, словно развевающийся флаг или тусклая картина в воображении. Лодочник сказал: «Когда он затонул, спекулянты подвергли его разгрому».
………………
Я приехал сюда в прошлый четверг по завершении большого периода моей служебной жизни – восемь или девять лет, начиная со времени аншлюса. Министерство предоставило мне двухмесячный отпуск – первый после лета 37-го года. Думаю провести его здесь или в другом месте – там, где меня оставят в покое. Хочу иметь возможность думать.
Начал я, скрепя сердце, и довольно угрюмо. Не помню, чтобы ранее со мной случалось нечто подобное. Всякий раз, когда я отправлялся загород, вся городская чешуя сразу же спадала с меня, едва я поднимался на корабль. Я ощущал освобождение. Теперь же я отправляюсь не загород: я отправляюсь в дальнее, довольно мрачное путешествие, тяжко израненный моей страной.
В последние дни у меня не было желания обращаться к этим записям. Все мои сны состоят из картин моей общественной жизни, а мои монологи (сегодня вскоре после полудня была продолжительная прогулка по дороге к монастырю) полны междометий такого же рода. Внутри меня много грязи, которая должна исчезнуть.
Обязательно следует учитывать, что жизнь моя отмерена. Я не располагаю теми почти неограниченными пределами, которые чувствуют, строя планы в юности.
………………….
На Поросе атмосфера оранжереи. Мне необходим более легкий воздух. Выбора нет: весь вопрос в том, чтобы располагать четырьмя стенами, которые будут защищать меня. Я всегда в проигрыше, но мне уже знакомы эти состояния, когда я снова принимаюсь за учение: они больше не захватят меня врасплох. Еще не могу избавиться от нервозности проходящего времени: дурная привычка.
……………….
Прошла первая неделя с тех пор, как я занимаюсь моими бумагами. Я приехал сюда вечером в позапрошлую среду. В четверг и пятницу занимался упорядочиванием того, что запоздало, и перепиской. Затем довольно дезориентированная работа. Такое ощущение, будто я вхожу в дом, который покинули в спешке несколько лет назад, не успев даже опорожнить пепельницы, и старая атмосфера ворвалась в ноздри вместе с тяжким ощущением времени, прошедшего впустую, – без упражнений, когда тело тяжело и неуклюже.
Вчера и сегодня небо облачно. Позавчера шел дождь. Ливень. С несказанной мягкостью приближается зима. «Красота» снаружи то и дело заставляет прерваться. Взгляд в окно: благоухание осенней сосны, шум ветра. Боюсь, что нужно будет работать даже днем при закрытых ставнях и электрическом освещении.

Страны солнца, где нельзя видеть солнца.
Страны человека, где нельзя видеть человека.
.....
Вчера я испытал сильное волнение, читая речь Ахиллеса к Приаму. Поразительно: эта линия такая неизменная и в то же время такая чувствительная, словно дрожащая струна. И еще – восторг от высокого искусства, которым Гомер оплодотворил других, которые были там, когда я читал, – гармоничный звук. И еще: у Гомера все держится, весь мир – ткань из органических пуповин: мир земной и небесный, животные, растения, стихии, человеческие сердца, добро, зло, смерть, жизнь, которые созревают, исчезают и расцветают вновь. Механизм богов не совершает ничего сверхъестественного, «из машины»: он сохраняет связность и ничего более. Нечто подобное я заметил в 31 год на Скиафосе, когда перечитал с начала «Одиссею».
Tsybenko
Μέρες - 2
Ξεκόλλησα τέλος ἀπό τήν Ἀθήνα τήν περασμένη Παρασκευή μέ τό ἐπιβατικό «Σοφάδες». Ἀργό ταξίδι, πολλή ζέστη: δέ μέ πειράζει τίποτε, ἀφοῦ φεύγω. Πρώτη φορά ἐδῶ, ὕστερ’ ἀπό τή Μεγάλη Ἑβδομάδα τοῦ ’40• πρώτη φορά σέ ἑλληνική ἐξοχή, ἔπειτα ἀπό ἕξι χρόνια• σταθμός. Κοιτάζεις πίσω καί λογαριάζεις: Τί θά κάνω μετά τό Δημοψήφισμα; Χαῶδες ἄγνωστο• μιά ἄλλη στροφή τῆς ζωῆς μου. Ὁ μπελάς εἶναι ὅτι σέ τέτοιες περιστάσεις εἶναι καλό νά ξεκινᾶς μέ φρέσκιες δυνάμεις. Δυστυχῶς γιά μένα, τώρα βγαίνει στόν ἀφρό ἡ κόπωση τῶν τελευταίων ἑπτά ὀκτώ χρόνων.
Σά μιά ἐπιστροφή στήν Ἑλλάδα τοῦτο τό ταξίδι.
…………..
Μετρῶ τίς μέρες –ὅταν τίς μετρῶ– σάν τό φιλάργυρο. Ὅταν σκέπτομαι τήν Ἀθήνα• ἐφιάλτης, ἕνας θορυβώδης ἐφιάλτης.
Ὁ Πόρος δέν εἶναι ὁ τόπος μου. Μολονότι ἀπό τίς λίγες ἑλλαδικές ἐξοχές ὅπου ἔχω «περασμένα», ἀσφαλῶς δέν εἶναι. Ἄλλωστε, ἐδῶ καί δέκα χρόνια, ὅταν ἐρχόμουν ἀπό τήν Αἴγινα, τόν ἔλεγα κρεβατοκάμαρα κοκότας. Ἔχει κάτι ἀπό τή Βενετία: κανάλι, ἐπικοινωνία ἀνάμεσα στά σπίτια μέ βάρκες, χλιδή, νωχέλεια, αἰσθησιακός πειρασμός (λεμονοδάσος κτλ.) – τόπος γιά διακεκριμένους διεθνεῖς ἐρωμένους. Ὑπάρχει κάτι ἀπό τόν κλειστό χῶρο ἐδῶ, μέ πολλά μάγια βέβαια, κάτι ἀπό ἕνα λάκκο λαγνείας, μέ τό φεγγάρι ἀπό πάνω, καί, ὅλη μέρα, μέ τό χαλκό τῆς μουσικῆς τοῦ Προγυμναστήριου. Χτές βράδυ, ἀνεβαίνοντας νά κοιμηθῶ, στάθηκα μιά στιγμή στό μπαλκόνι τῆς κάμαράς μου κοιτάζοντας τίς ἀντικρινές κορυφογραμμές. Θυμήθηκα τόν ξένο φίλο πού ἔλεγε: «Γιά μένα, ἡ θάλασσα εἶναι ἕνας λάκκος». Σκέφτηκα τήν ἔξοδο ἀπό τοῦτο τό κανάλι πρός τούς βράχους τῆς Ὕδρας, κι ἔπειτα ὅλα πέρασαν: ἄν ἦταν νά μετακινηθῶ, θά ἦταν πρός τή φοβερή ζωή τῆς Ἀθήνας. Δυό χειμῶνες καλή δουλειά, ἔστω καί ἐδῶ, πόσο θά μέ καθάριζαν ἀπό τή φρίκη νά νιώθω πάντα ἐξόριστος ἀνάμεσα στόν κόσμο –ὄχι τούς ἀνθρώπους• τούς ἀνθρώπους τούς ἀγαπῶ– ἀλλά σ’ αὐτόν τόν κόσμο τῆς καταναγκαστικῆς ἄγονης τριβῆς.
Εἶναι 4.30 ἀπομεσήμερο. Κάνει ζέστη. Κατέβηκα στήν τραπεζαρία, ἀφοῦ ἔριξα πάνω μου κάμποσους κουβάδες νερό. Καθώς ἔγραφα, πέρασε ἡ Ἀγλαόπη μέ τό κοστοῦμι τοῦ μπάνιου, ἀλαφριά σά χορεύτρια, βγαίνοντας ἀπό τή θάλασσα. Εἶπε: «Δέν μποροῦσα νά κοιμηθῶ». Στό δέρμα της θαλασσινές στάλες.
Χτές, πρώτη φορά ἀπό τότε πού ἤρθαμε, ἀργά κατά τίς 8, στή χώρα γιά ψώνια μαζί μέ τή Μαρούλη πού ἔφυγε σήμερα τό πρωί. Διασκέδασα, σά νά μήν ἤμουν ἐγώ, κοιτάζοντας τήν κίνηση τοῦ λιμανιοῦ, βάρκες καί μεγάλες μπενζίνες ἀραγμένες στό μόλο. Μιά βαρκοῦλα εἶχε ζωγραφισμένο καταμεσίς τοῦ πανιοῦ, κακότεχνα, ἕνα κορίτσι. Ὁ βαρκάρης (ἄσκημος) εἶπε: «Εἶναι ἡ ἀρρεβωνιαστικιά μου». Τά σύνεργα τοῦ Ἐλύτη. Μαγαζιά καί μπακάλικα μέ πολλή ἀτμόσφαιρα, μέ λιθογραφίες καί ἄλλες ζωγραφιές, μέ ἀπίθανες πραμάτειες. Ἕνα κουρεῖο λεγότανε «Ἡ Εὔα». Πάνω ἀπό τή φάτσα ἑνός πελάτη μέ παχιά σαπουνάδα, ἡ εἰκόνα τοῦ Ἀδάμ, τῆς Εὔας, τοῦ φιδιοῦ, τοῦ δέντρου, τοῦ μήλου – ὅλα τά συμπαρομαρτούντα. Ὁ προσεχτικός μικρόσωμος κουρέας, μέ τό ξυράφι στό χέρι, ἔμοιαζε καταπληκτικά τοῦ Ἀδάμ (τῆς λιθογραφίας).
Πόσες σκουριές ἔχω νά βγάλω ἀπό πάνω μου;
……
Τό ρολόι τοῦ χωριοῦ, ἕνα εἶδος καμπαναριό στήν κορυφή τοῦ βράχου τοῦ Πόρου• τήν ὥρα τή βλέπεις (ἀπό τή «Γαλήνη») μέ τά κιάλια. Τά σπίτια, χρῶμα καί γυαλάδα κάποτε ἄσπρου σμάλτου. Αὐτό τό φῶς.
Περίπατος πρός τό Φάρο, χτές. Ὄχι ὡς τό τέλος. Σταματήσαμε λίγο πιό πέρα ἀπό τό Ρούσικο Ναύσταθμο. Περάσαμε ἀνάμεσα ἀπό κατασκηνώσεις, κάποτε ἐγκαταστάσεις ξενοδοχειακές κάτω ἀπό ἕνα πεῦκο: κρεβάτι μέ μπρούντζους πού γυαλίζουν, νιπτήρας, καρέκλα μέ ἁπλωμένη πετσέτα στή ράχη της – «πέσαν οἱ τοῖχοι τῆς κάμαράς μου κι ἔμεινα στόν κῆπο» πού ἔλεγε ὁ Τόνιο. Τό μέρος ἀνάμεσα Ναύσταθμο καί γιαλό φραγμένο μέ σύρματα. Ποιός ὁ ἰδιοκτήτης; Παρακάτω μιά καλύβα σ’ ἕνα λόφο. Τό σκυλί εἶναι ἄγριο. Μιά γριά τοῦ φωνάζει:
– Μέσα, βρέ Σατανά!
Πιό χαμηλά ἀπό τήν καλύβα, ἕνα μποστάνι.
– Καλό τό μποστάνι σου, κυρά, τῆς λέμε.
– Θά γίνει καλύτερο, λέει, ὅταν θά φέρουμε τό νερό ἀπό πάνω.
Καί δείχνει τό βουνό. Σά νά ἦταν δική της ὁλόκληρη ἡ περιοχή. Ἐδῶ μοιάζει νά εἶναι ἀρκετό, γιά νά γίνεις ἰδιοχτήτης, νά ’χεις ἕνα σκύλο καί νά στήσεις κάπου μιά καλύβα.

Ἀπόγεμα: Περνοῦν οἱ μέρες, περνοῦν οἱ μέρες. Ἡ Τούτη ξαπλωμένη μπροστά μου πάνω στό τραπέζι.
Τό πρωί στή θάλασσα. Ἔπειτα ἐφημερίδες σά νά σηκώνεις ξαφνικά ἐπιδέσμους πάνω ἀπό ἄθλιες πληγές. Πῶς εἶναι δυνατό νά εἶναι ὁ ἴδιος ἄνθρωπος πού κολυμποῦσε μέσα στό νερό καί πού διαβάζει τώρα τήν ἐφημερίδα; Νά κάτι πού μοῦ εἶναι ὁλωσδιόλου ἀσύλληπτο.
……
Αὔριο φεύγουμε. Ἀπό προχτές τό φεγγάρι ἔχει γυρίσει στή χάση. Ἡ λίμνη τοῦ Πόρου μέ τά φῶτα πού συλλαβίζω κάθε βράδυ μοιάζει νά βουλιάζει κάθε μέρα πιό βαθιά. Ὁ Πόρος, κλειστός ὅπως εἶναι, μοῦ θυμίζει ὡστόσο πώς λίγα εἶναι τά πράγματα πού χρειάζομαι, πώς θά ’πρεπε νά παραμερίζω πράγματα πού μ’ ἐμποδίζουν νά βλέπω. Ὅ,τι ἔχω ἐδῶ μπροστά μου, φτάνει: ἕνα ξύλο στήν ἀκρογιαλιά, ὁ χάλκινος ἦχος τοῦ Προγυμναστήριου, οἱ λιθογραφίες στά μπακάλικα τῆς χώρας, τά οὐδέτερα πρόσωπα, μοῦ φτάνουν γιά νά γράψω ὅ,τι θέλω. Δέν πολυπιστεύω πιά στούς πλατιούς ὁρίζοντες.
Καταπληκτική ἐπιβίωση• μόλις βρεθῶ στήν ἐξοχή, οἱ συνήθειες τῆς παιδικῆς ἡλικίας. Ἡ κουβέντα ἑνός βαρκάρη, ἡ χειρονομία ἑνός ψαρᾶ, ἔχουν ἕνα κῦρος γιά μένα πού δέν ἔνιωσα παρά πολύ σπάνια στή συναναστροφή τόσων ὑπουργῶν, λ.χ., ἤ καθηγητῶν ἤ διανοουμένων. Ἐκεῖνοι ἀνήκουν, καί σήμερα ἀκόμη, σ’ ἕναν τελετουργικό κόσμο. Ἐνῶ τοῦτοι...
Στή «Γαλήνη» ὅλα ἀναδίνουν μιά μυρωδιά ξεθυμασμένου ρομαντισμοῦ (ἀγγλική ἔννοια) τοῦ τελευταίου τέταρτου τοῦ περασμένου αἰώνα. Στή βιβλιοθήκη τά περισσότερα βιβλία εἶναι Ἄγγλων ξεχασμένων συγγραφέων. Boite à musique ἀγορασμένη στή Γενεύη στά 1876: καλό ξύλο μέ ἔνθετα πλουμίδια, μπρούντζινος κύλινδρος μέ ἀγκαθάκια, καμπανοῦλες, 7-8 σκοποί:
«La sensitive», «Les cloches du monastère», «Faust», «Traviata», «La fille de Madame Angot» κτλ., τίτλοι γραμμένοι καλλιγραφικά σ’ ἕνα χαρτόνι καρφωμένο στo σκέπασμα, μέ τό θυρεό τῶν βασιλιάδων τῆς Μεγάλης Βρετανίας –«Dieu et mon droit»– κι ἀπό κάτω: «Valse, rien ne peut changer mon âme». Αὐτό τό κουτί εἶναι μιά μικρή κιβωτός πού κρατάει τόν καιρό σταματημένο, μέ τά 7-8 τοῦτα κομμάτια, ἑβδομήντα χρόνια τώρα. «Flacon débouché…», μέτρο τοῦ σημερινοῦ ἴλιγγου.
Τό πρωί πήραμε τή βάρκα καί πήγαμε γύρω στό Δασκαλειό γιά μπάνιο. Ἀνάμεσα στό νησάκι καί στήν ἀκτή βουλιαγμένη ἡ Κίχλη. Μόνο ἡ καμινάδα ξεπερνᾶ λίγα δάχτυλα τήν ἐπιφάνεια. «Τή βούλιαξαν γιά νά μήν τήν πάρουν οἱ Γερμανοί» μοῦ λένε. Κοιτάξαμε ἀπό πάνω. Τό νερό ἀλαφριά ζαρωμένο καί τό παιχνίδισμα τοῦ ἥλιου, ἔκαναν τό καταποντισμένο καραβάκι –φαινότανε ἀρκετά καθαρά– μέ τά τσακισμένα του κατάρτια, νά κυματίζει σά σημαία, ἡ μιά θαμπή εἰκόνα μέσα στό μυαλό. Ὁ βαρκάρης ἔλεγε: «Ἀφοῦ βούλιαξε, τό ρήμαξαν οἱ μαυραγορῖτες».
……
Ἦρθα τήν περασμένη Τετάρτη, ἀφοῦ ἔκλεισε μιά μεγάλη περίοδος τῆς ὑπηρεσιακῆς μου ζωῆς –ὀχτώ ἐννιά χρόνια, ἀρχίζοντας ἀπό τήν ἐποχή τοῦ Anschluss. Τό Ὑπουργεῖο μοῦ ἔδωσε δυό μῆνες ἄδεια, τήν πρώτη ἀπό τό καλοκαῖρι τοῦ ’37. Σκέπτομαι νά τήν περάσω ἐδῶ ἤ ὅπου μ’ ἀφήσουν ἥσυχο. Θέλω νά μπορέσω νά σκεφτῶ.
Ξεκίνησα μέ σφιγμένη τήν καρδιά καί ἀρκετά γρουσούζης. Δέ θυμοῦμαι νά μοῦ ἔχει συμβεῖ ἄλλοτε τέτοιο πρᾶγμα. Κάθε φορά πού ξεκινοῦσα γιά τήν ἐξοχή, ὅλα τά λέπια τῆς πολιτείας ἔπεφταν μόλις πατοῦσα τό καράβι. Αἰσθανόμουν ἐλευθερωμένος. Ἀλλά τώρα δέν ξεκινῶ γιά τήν ἐξοχή, ξεκινῶ γιά ἕνα μακρύ ταξίδι ἀρκετά σκοτεινό καί εἶμαι βαριά τραυματισμένος ἀπό τόν τόπο μου.
Δέν εἶχα κέφι νά στραφῶ σέ τοῦτο τό σημειωματάριο αὐτές τίς μέρες. Τά ὄνειρά μου (τοῦ ὕπνου) εἶναι ὅλα φτιαγμένα ἀπό παραστάσεις τῆς δημόσιας ζωῆς μου, καί οἱ μονόλογοί μου (σήμερα νωρίς τ’ ἀπόγεμα ἔκανα ἕνα μακρύ περίπατο στό δρόμο τοῦ μοναστηριοῦ) εἶναι γεμάτοι ἀπό ἐπιφωνήματα τῆς ἴδιας λογῆς. Κουβαλῶ πολλή βρωμιά μέσα μου –πού πρέπει νά φύγει.
Ἐκεῖνο πού πρέπει νά κοιτάξω εἶναι ὅτι ἡ ζωή μου εἶναι πιά μετρημένη. Δέν ἔχω τά σχεδόν ἀπεριόριστα περιθώρια πού αἰσθάνεται κανείς ὅταν κάνει σχέδια στά νιάτα του.
…..
Αὐτή ἡ ἀτμόσφαιρα θερμοκηπίου τοῦ Πόρου. Θά χρειαζόμουν πιό ἀψηλό ἀέρα. Δέν ἔχω νά διαλέξω: ὅλο τό ζήτημα εἶναι νά βρῶ τέσσερεις τοίχους πού νά μέ προστατεύουν. Πάντα χαμένος –ἀλλά τίς ξέρω πιά αὐτές τίς καταστάσεις ὅταν ξαναγυρίζω στή μελέτη• δέ μέ ξαφνίζουν. Μήτε μπορῶ ν’ ἀπαλλαγῶ ἀκόμη ἀπό τή νευρικότητα τοῦ καιροῦ πού περνᾶ• μιά κακή συνήθεια.
…..
Ἔκλεισε ἡ πρώτη ἑβδομάδα πού ἀσχολοῦμαι μέ τά χαρτιά μου. Ἦρθα ἐδῶ τήν προπερασμένη Τετάρτη βράδυ. Πέμπτη καί Παρασκευή γιά νά ταχτοποιήσω καθυστερούμενα καί ἀλληλογραφία. Ἔπειτα δουλειά ἀρκετά ἀπροσανατόλιστη. Αἴσθημα πώς ξαναμπαίνω σ’ ἕνα σπίτι ἀφησμένο βιαστικά ἀπό χρόνια, χωρίς νά προφτάσουν νά ἀδειάσουν οὔτε τά τασάκια τῶν τσιγάρων, καί σ’ ἁρπάζει ἀπό τά ρουθούνια ἡ παλιά ἀτμόσφαιρα μαζί μέ τό βαρύ συναίσθημα τοῦ ἄδειου περασμένου καιροῦ, χωρίς ἄσκηση, καί τά μέλη βαριά καί ἀδέξια.

Χτές καί σήμερα καιρός συννεφιασμένος. Προχτές ἔβρεξε. Μπόρα. Μέ ἄπειρη ἁπαλοσύνη πλησιάζει ὁ χειμώνας. Ἡ «ὀμορφιά» ἔξω σέ διακόπτει ὁλοένα. Ἕνα κοίταγμα ἀπό τό παράθυρο• τό ἄρωμα τοῦ φθινοπωρινοῦ πεύκου, ἡ βοή τοῦ ἀγέρα. Θά πρέπει, φοβοῦμαι, ν’ ἀρχίσω νά δουλεύω, καί τή μέρα, μέ κλειστά παραθυρόφυλλα καί ἠλεχτρικό φῶς.

Χῶρες τοῦ ἥλιου ὅπου δέν μπορεῖς ν’ ἀντικρίσεις τόν ἥλιο
χῶρες τοῦ ἀνθρώπου ὅπου δέν μπορεῖς ν’ ἀντικρίσεις τόν ἄνθρωπο .
……
Συγκίνηση χτές διαβάζοντας τήν ὁμιλία τοῦ Ἀχιλλέα στόν Πρίαμο. Κατάπληξη: αὐτή ἡ γραμμή τόσο σταθερή, καί συνάμα μιά τόσο εὐαίσθητη, παλλόμενη χορδή. Συγκίνηση ἀκόμη ἀπό τήν ὑψηλή τέχνη πού γονιμοποίησε ὁ Ὅμηρος σέ ἄλλους καί πού ἦταν ἐκεῖ, καθώς διάβαζα, ἕνας ἐναρμόνιος ἦχος. Καί τοῦτο: στόν Ὅμηρο ὅλα κρατιοῦνται, ὅλος ὁ κόσμος εἶναι ἕνα ὑφάδι ἀπό ὀργανικούς «λώρους» • ὁ ἐπίγειος, ὁ ἐπουράνιος κόσμος, ζῶα, φυτά, στοιχεῖα, καρδιές τῶν ἀνθρώπων, καλό, κακό, θάνατος, ζωή, πού ὡριμάζουν, χάνουνται, ξανανθοῦν. Ὁ μηχανισμός τῶν θεῶν δέν κάνει τίποτε τό ὑπερφυσικό, τό ἀπό μηχανῆς• κρατᾶ τή συνοχή, τίποτε ἄλλο. Κάτι ἀνάλογο εἶχα παρατηρήσει, στά ’31 στή Σκιάθο, ὅταν ξαναδιάβασα ἀπό τήν ἀρχή τήν Ὀδύσσεια.
Вернуться к началу перевода
Обсудите эту работу с друзьями!
 
  При использовании авторских материалов указание автора
и ссылка на страницу конкурсной работы обязательны
Ваши голоса
Блестяще! 14 голосов
 
30 баллов за голос
Что-то в этом есть 2 голоса
 
20 баллов за голос
Не впечатлило 3 голоса
 
10 баллов за голос
Разочаровало 0 голосов
 
5 баллов за голос
Статистика     *данные на 18:00 (Москва, GMT+3)
Место в рейтинге Проза: 6
Средняя оценка: 25.79
Итоговая оценка: 25.79
Общее число оценок: 19
Число комментариев: 3
Число посещений страницы: 2183
< Предыдущий перевод Следующий перевод >
Обсуждаем эту и другие работы на Форуме Конкурса >>>
Комментарии:    3
МАНИЛА
МАНИЛА говорит:
0
02.12.2011 20:31   #
==Инструментарий Элитиса.==

Что это значит?

==Сколько еще ржавчины предстоит еще соскрести с себя?==

Это надо считать стилистической находкой?

==Кажется, чтобы стать собственником,==

Не очень-то поэтично звучит в таком поэтичном контексте.


==Слова лодочника, жест рыбака обладают для меня такой значимостью, какую я очень редко обретаю==

Явно зарапортовался!

==В «Галини» все придает аромат выдохшегося романтизма==

Чему придаёт-то?

Ну, и "загородом", и заглавные буквы без нужды, и т.д. Не впечатлило, короче.
Tsybenko
Tsybenko говорит:
0
03.12.2011 10:20   #
В оправдание: это страницы дневника поэта-модерниста, которые для публикации не предназначались. Очень жаль, что невозможно было поместить сюда же и комментарии.
МАНИЛА
МАНИЛА говорит:
0
05.12.2011 21:15   #
Причем здесь модернизм? По-русски-то надо хотя бы грамотно выражаться. Какую значимость может обретать автор с разговоре с кем-то там, кто эту его значимость определяет?
Подписаться на новые комментарии к этой работе
Добавить комментарий
Ваше имя Обязательное поле
Ваш email Обязательное поле    Ваш email не будет опубликован
Комментарий:
Защитный код
Обсуждаем эту и другие работы на Форуме Конкурса >>>

 

 

Статистика конкурса

всего (сегодня)
Пользователи: 204 (0)
Переводы: 0 (0)
Комментарии: 76945 (0)
Иллюстрации: 0 (0)

Партнеры конкурса