Зарегистрируйтесь или авторизуйтесь в конкурсе


Авторизация

Регистрация

Войти через loginza
Ваше имя
Ваш email
Пароль
Повторите пароль
Защитный код

Fosca (1) - Фоска (1)

13.10.2013
Обсудите эту работу с друзьями!
Оригинал: Fosca (1), Iginio Ugo Tarchetti Иджинио Уго Таркетти
Перевод с итальянского: sabinus
Несколько раз приступал я к написанию этих воспоминаний, но некое странное чувство – смешанное чувство страха и тревоги – то и дело удерживало меня. Глубокое чувство неуверенности овладело мной. Пытаясь изобразить мои страсти, я боюсь ослабить и силу и сам их вид, а, умалчивая, боюсь предать их забвению. Передавать то, что чувствовали другие, можно без особого труда (отголосок чужих переживаний отражается в нашем сердце, не приводя его в волнение), но рассказать, что чувствовали мы сами – наши переживания, наши терзания, наши страдания – задача, значительно превышающая силу слова. Мы чувствуем, что не в силах быть правдивыми.
Я часто с радостью думал о разрушениях, которым подвергает мои воспоминания время, но еще чаще думал об этом с болью. Забыть! Это значит убить себя, отказаться от того единственного, чем мы обладаем реально и непреложно, – от прошлого. Если бы можно было забывать только радости, забвение, пожалуй, могло бы быть справедливо желанным, однако мы горды и ревностно оберегаем наши страдания, любим и желаем вспоминать их. Именно они составляют венец жизни.
Прошлое – это мерило пройденного нами времени, мерило того, что еще осталось пройти. Потому-то оно и мило нам, что дает веру во все уменьшающееся существование. Некая лихорадочная жажда умереть неосознанно утомляет людей. Кто желал бы вернуться обратно на час, на минуту, на мгновение в своей жизни? Никто. И тем не менее, прошлое, возобновление которого вызывает ужас, любят и оплакивают.
Писать о том, что мы выстрадали и чем насладились, значит дать нашим воспоминаниям длительность нашего существования. Писать для нас, чтобы перечитать, чтобы вспомнить тайну, чтобы плакать втайне. Вот почему я пишу.
Было время, когда мне хотелось написать книгу о том, о чем я собираюсь рассказать: стремление, которому события моей жизни препятствовали столько лет, так и не победившее, но и не побежденное, бросило меня, уже постаревшего и разумом и сердцем, в мир гласности и литературы. Я смог сохранить только воспоминания о юности, богатой множеством страстей, о долго и ужасно выстраданной жизни. Там, где искусство нашло во мне силу, равную величию предмета, рассказ, побуждавший меня к писанию, возможно, и подготовил бы мне громкий успех. Однако именно это и удерживало меня. Бросить в болото гласности тайну моих страданий, пожертвовать ей ради пустого удовлетворения честолюбия было бы слабостью, недостойной моего прошлого. Поэтому я пишу для самого себя. Я никогда не дерзнул бы совершить насилие над единственной религией, выжившей на развалинах моей веры, – религией моих воспоминаний.
Эта старая тетрадь, в которой я столько раз пытался начать мою повесть, содержит множество перечеркнутых слов, разобрать которые я уже не в силах. Боюсь, что и время тоже перечеркнуло в моей душе немало воспоминаний.
Эти листы, где моя душа столько раз становилась узницей, удерживаемой страхом, одолеть который она была не в силах, вот уже пять лет сопутствуют мне в моих тяжких странствиях. На большей части этих листов не написано ничего: кажется, моя мысль начертала на них некие таинственные, многозначительные письмена, рассматривая которые, я пребывал в долгих раздумьях. В волнении пытался я прочесть их, меланхолически рассматривал крохотных бумажных насекомых, бегущих по их пожелтевшим складкам.
Да, целых пять лет! Причины моего страха не перестали существовать, потому что сердце мое не из тех, которые забывают, однако этот страх уже рассеялся. Я уже чувствую в себе достаточно смелости, чтобы вспоминать и писать. Теперь все должно кончиться!
Я часто озираюсь вокруг, словно оставшись один в целом мире, словно сопутствовавшие мне до сих пор иллюзии, стали живыми и чувствующими предметами, и я должен снова увидеть их рядом. Прежде так бывало прежде только в жизни, и я никогда даже не догадывался о своем одиночестве. Но теперь… В обществе я испытывал одиночество и часто страстно стремился к нему: более того – я стремился к нему всегда. Такое одиночество – пустяк: одиночество среди страстей – вот что ужасно!
Не знаю, приходилось ли другим людям совершать столь стремительный и столь бурный переход от периода веры к периоду отчаяния, переходить в одно мгновение от деятельной жизни молодости к инертной и безутешной жизни старости. Во всяком случае, я думаю, что многие вступили в старость спокойно: те, кто любили безмятежно и спокойно.
Я рожден с исключительными страстями. Я никогда не мог ни любить, ни ненавидеть наполовину. Я не мог унижать мои чувства до уровня чувств других людей. Природа сделала меня бунтарем против общих мерок и общих законов. Следовательно, справедливо, что и мои страсти обладали причинами, выражениями, развитием и завершением тоже исключительными.
У меня были две великие любви – две любви, прочувствованные по-разному, но в равной степени роковые и ужасные. С ними угасла моя молодость. И ради них.
Когда я писал эти страницы, единственной моей целью было вопросить собственные воспоминания еще раз, чтобы уже больше никогда не спрашивать их. Я воздвигаю этот памятник над пеплом моего прошлого, как возлагают камень на гробницу любимого существа после его утраты.
Я принял великое решение.
Прежде чем удалиться от мира, прежде чем изолироваться среди толпы (такая изоляция значительно более тягостна, чем среди бескрайних пустынь в природе), мне захотелось вспомнить еще раз, вспомнить в полноте и с верой. Теперь я в мире с самим собой. Глубокие волнения моей души, лихорадочные беспокойства моего ума завершены. Теперь я понимаю их причины. Многим людям нехорошо в жизни, потому что они еще не нашли свою точку равновесия.
Трудно найти центр собственной души.
Я напишу только об одной любви из этих двух. О другой я расскажу только ради того ужасного контраста, который она составляет с первой. Это была воистину счастливая любовь. Рассказать о ней значит повторить историю всех чувств, и нет существа, которое любило настолько мало, чтобы не понять ее. Либо расстаются с кем-то, либо расстаются оба, зачастую желанные, зачастую довольные расставанием. Таково сердце человеческое.
В большей степени, чем анализом чувства, в большей степени, чем рассказом о любовной страсти, здесь я, пожалуй, устанавливаю диагноз некоей болезни. Сам я такой любви я не чувствовал, не подвергался ей. Не знаю, есть ли в мире люди, которые выдержали бы подобное испытание, причем в обстоятельствах, в которых выдержал его я: не знаю, выжили бы они.
Я высказываю такое сомнение, потому что мне часто приходилось спрашивать самого себя: «Как, каким образом я пережил это?».
Тем не менее, я чувствую, что в голове у меня что-то повредилось: нет больше ни ощущения времени, нет больше упорядоченности идей, нет больше ясности в воспоминаниях. Пять последних лет прошли, словно одно мгновение и словно целая вечность, незамеченные, темные, без разделения на дни и времена года. Неужели праздники и годовщины, составлявшие самые чистые радости в моей жизни, когда я был еще ребенком, снова происходили каждый год? Почему же я их не заметил? Потому что больше не любил?...
Я не могу больше думать, не могу задерживаться подолгу на одной мысли, больше не вижу линии, отделяющей подлинное от абсурдного. Теперь все представляется мне логичным, естественным, возможным. Все мои мысли сталкиваются, мешаются друг с другом, теряются в вихре, который кружится в голове. Там все и завершается. Я чувствую, что мое сознание самого себя запутано. Когда я напишу историю этой любви, нужно будет написать также историю следующих пяти лет: это будет ужасная история. Но я должен написать и еще одну – еще более страшную историю – историю моих видений, повесть о снах, которые заполняли мои ночи в течение этого времени.
Здесь я соединю сохраненные мной документы, письма, заметки. Я заново выстрою здание на его собственных руинах.
Теперь я совершенно безмятежен и спокоен: теперь я начал не сомневаться больше в себе самом. Мое безразличие убеждает, что источники моей взволнованности истощились. Единственное, что меня утешает и исполняет гордости, это моя холодность, потому что сердце мое холодно, ужасно холодно.
Я надеюсь и в то же время боюсь забыть. Печальная и темная ночь уже начала покрывать мое прошлое.
Волны, силою солнца вознесшиеся и превратившиеся в прекрасные золотые облака, ниспадают дождем, проходя через холодные слои воздуха, ниспадают, словно природа проливает слезы.
Когда пламя молодости угасло, постепенно исчезает и тепло пепла: он остается там, чтобы показывать место, где пылало когда-то пламя, остается пока холодное дуновение времени не рассеет и его.
sabinus
Fosca (1)
Mi sono accinto piú volte a scrivere queste mie memorie, e uno strano sentimento misto di terrore e di angoscia mi ha distolto sempre dal farlo. Una profonda sfiducia si è impadronita di me. Temo immiserire il valore e l’aspetto delle mie passioni, tentando di manifestarle; temo obbliarle tacendole. Perché ella è cosa quasi agevole il dire ciò che hanno sentito gli altri — l’eco delle altrui sensazioni si ripercuote nel nostro cuore senza turbarlo — ma dire ciò che abbiamo sentito noi, i nostri affetti, le nostre febbri, i nostri dolori, è compito troppo superiore alla potenza della parola. Noi sentiamo di non poter essere nel vero.
Ho pensato spesso con gioia alla rovina che il tempo va facendo alle mie memorie; piú spesso vi ho pensato con dolore. Dimenticare! È uccidersi, è rinunciare a quell’unico bene che possediamo realmente e impreteribilmente, al passato. Ché se si potessero dimenticare soltanto le gioie, forse l’oblio potrebbe essere giustamente desiderato; ma dei nostri dolori noi siamo superbi e gelosi, noi li amiamo, noi li vogliamo ricordare. Sono essi che compongono la corona della vita.
Il passato è la misura del tempo che abbiamo percorso, la misura di quello che ci rimane a percorrere. Perciò noi lo teniamo caro, perché ci fa fede dell’accorciarsi progressivo dell’esistenza. Un’avidità febbrile di morire affatica inconsciamente gli uomini. Chi vorrebbe tornare indietro un’ora, un minuto, un istante nella sua vita? Nessuno; e pure si ama, e si rimpiange questo passato che si ha orrore di rinnovare.
Scrivere ciò che abbiamo sofferto e goduto, è dare alle nostre memorie la durata della nostra esistenza. Scrivere per noi per rileggere, per ricordare in segreto, per piangere in segreto. Ecco perché scrivo.
Vi fu un tempo in cui avrei voluto fare un libro delle cose che sto per raccontare: un’inclinazione che i casi della mia vita avevano combattuto per tanti anni, ma né dominata né vinta, mi aveva trabalzato già tardi, già vecchio d’ingegno e di cuore, nel mondo della publicità e delle lettere. Io non vi aveva potuto portare che le memorie di una gioventú ricca di molte passioni, di una vita lungamente e orribilmente angosciata. Ove l’arte avesse trovato in me valore pari alla grandezza del soggetto, il racconto che mi accingeva a scrivere mi avrebbe forse procurato un successo clamoroso. Nondimeno me ne astenni. Gettare nel fango della publicità il segreto de’ miei dolori, sacrificarlo alle vuote soddisfazioni della fama sarebbe stata debolezza indegna del mio passato. Io scrivo ora per me medesimo. Non avrei mai osato violare la sola religione che è sopravvissuta alla rovina della mia fede, la religione delle mie memorie.
Su questo vecchio quaderno su cui ho tentato già tante volte d’incominciare il mio racconto, vi sono molte cancellature che non posso piú decifrare. Temo che il tempo abbia pure cancellate dalla mia anima non poche delle sue rimembranze.
Questi fogli su cui la mia anima si è arrestata tante volte, trattenuta da un terrore che non poteva vincere, mi accompagnano già da cinque anni nelle mie faticose peregrinazioni. Sulla maggior parte di essi vi è scritto nulla; pure sembra che il mio pensiero vi abbia tracciato delle cifre misteriose e solenni, tanto vi ho meditato sopra, guardandoli. E li svolgo nell’ansietà di leggerli, e osservo con melanconia i piccoli acari della carta che fuggono lungo le loro pieghe ingiallite.
Sí, sono oramai cinque anni! Le cause del mio terrore non hanno cessato di esistere, perché il mio cuore non è di quelli che dimenticano, ma, comunque sia, questo terrore è dissipato. Mi sento ora il coraggio di ricordare e di scrivere. Ora che tutto deve essere finito!
Mi guardo spesso d’intorno come fossi rimasto solo nel mondo, come se le illusioni che mi avevano accompagnato sin qui fossero state cose vive e sensibili, come dovessi rivederle al mio fianco. Era venuto innanzi solo nella vita, e non mi era accorto mai di esser solo. Ma ora! Ho provato la solitudine della società, e l’ho spesso cercata con ardore, l’ho cercata anzi sempre; quella è nulla. È la solitudine delle passioni che è orribile!
Non so se gli altri uomini abbiano seguito un passaggio cosí rapido e cosí violento come il mio, dal periodo della fede a quello della disperanza; se sieno passati ad un tratto dalla vita operosa della gioventú, alla vita inerte e sconsolata della vecchiezza. Credo nondimeno che molti vi sieno entrati con calma, quelli che amarono serenamente e con calma.
Io era nato con passioni eccezionali. Io non avrei mai saputo né amare né odiare a metà; non avrei potuto abbassare i miei affetti fino al livello di quelli degli altri uomini. La natura mi aveva reso ribelle alle misure comuni e alle leggi comuni. Era dunque giusto che anche le mie passioni avessero cause, modi, svolgimenti, fini eccezionali.
Ho avuto due grandi amori, due amori diversamente sentiti, ma ugualmente fatali e formidabili. È con essi che si è estinta la mia gioventú; è per essi.
Scrivendo queste pagine, io non ho altro scopo che di interrogare le mie memorie ancora una volta per non doverle interrogare mai piú. Io innalzo questo monumento sulle ceneri del mio passato, come si compone una lapide sul sepolcro di un essere adorato e perduto.
Ho presa una grande risoluzione.
Prima di ritirarmi dal mondo, prima di isolarmi in mezzo alla folla — isolamento assai piú penoso che nelle vaste solitudini della natura — ho voluto ricordare ancora una volta, ricordare con pienezza e con fede. Io sono ora in pace con me stesso. Le agitazioni profonde della mia anima, le irrequietezze febbrili della mia mente sono cessate. Io ne comprendo ora le cause. Molti uomini non si trovano bene colla vita perché non hanno ancora scoperto il loro punto d’equilibrio.
Il difficile è trovare il centro della propria anima!
Non scriverò che di un solo di questi amori. Non parlerò dell’altro che pel contrasto spaventoso che ha formato col primo. Quello non è stato che un amore felice. Raccontarlo, sarebbe lo stesso che ripetere la storia di tutti gli affetti, e non v’è creatura che abbia amato sí poco da non conoscerla. O si abbandona, o si è abbandonati — spesso desiderosi, spesso contenti dell’abbandono. Tal cosa è il cuore umano.
Piú che l’analisi di un affetto, piú che il racconto di una passione d’amore, io faccio forse qui la diagnosi di una malattia. — Quell’amore io non l’ho sentito, l’ho subito. Non so se vi siano al mondo altri uomini che abbiano superato una prova come quella, e nelle circostanze in cui io l’ho superata; non so se vi sarebbero sopravvissuti.
Esprimo questo dubbio, perché mi avvenne spesso di chiedere a me medesimo: «come, in che guisa vi sono io sopravvissuto?»
Sento nondimeno che qualche cosa si è guastato nella mia testa: io non ho piú cognizione di tempo, non ho piú ordine nelle mie idee, non ho piú lucidità nelle mie memorie. Questi cinque anni sono passati come un istante e come un’eternità, inosservati, oscuri, senza suddivisioni di giorni e di epoche. Quelle feste, quegli anniversari che formavano le gioie piú pure della mia vita quand’era fanciullo, sono essi ritornati ogni anno? E come non li ho avvertiti? Cosa ho fatto in questo lungo spazio di tempo? Perché non ho piú amato?…
Non so piú pensare, non so piú fermarmi lungamente sopra un’idea, non vedo piú le linee che separano il vero dal paradossale. Tutto mi sembra ora logico, naturale, possibile. Tutti i miei pensieri si urtano, si confondono, si perdono in un vortice che turbina incessantemente nella mia testa. È là che tutto va a finire. Sento che la coscienza di me si è confusa. Quando avrò scritto la storia di questo amore, dovrei scrivere ancora quella dei cinque anni che vi sono succeduti; sarebbe una storia terribile. Dovrei scriverne un’altra piú terribile ancora; sarebbe la storia delle mie visioni, il racconto dei sogni che hanno popolato le mie notti durante quel tempo.
Radunerò qui i documenti, le lettere, le note che ho conservato. Ricostruirò questo edificio colle sue stesse rovine.
Ora sono ben calmo e tranquillo; ora che ho incominciato a non diffidare piú di me medesimo. La mia indifferenza mi assicura che le sorgenti del mio entusiasmo sono esaurite. Una cosa mi conforta e mi inorgoglisce, il sentimento della mia freddezza— perché il mio cuore è freddo, terribilmente freddo.
Spero e pur temo dimenticare. Una notte triste ed oscura ha incominciato a distendersi sul mio passato.
Le onde che la virtú del sole aveva sollevate e convertite in belle nubi d’oro, ricadono in pioggia attraversando le fredde latitudini dell’aria, ricadono come lagrime della natura.
Quando il fuoco della gioventú si è spento, svanisce a poco a poco anche il tepore delle ceneri; esse rimangono là ad attestare dove la fiamma ha un giorno avvampato, fino a che il soffio gelato del tempo non viene anch’esso a disperderle.
Вернуться к началу перевода
Обсудите эту работу с друзьями!
 
  При использовании авторских материалов указание автора
и ссылка на страницу конкурсной работы обязательны
Ваши голоса
Блестяще! 1 голос
 
30 баллов за голос
Что-то в этом есть 0 голосов
 
20 баллов за голос
Не впечатлило 1 голос
 
10 баллов за голос
Разочаровало 0 голосов
 
5 баллов за голос
Статистика     *данные на 07:01 (Москва, GMT+3)
Место в рейтинге Проза: 285
Средняя оценка: 20.00
Итоговая оценка: 4.00
Общее число оценок: 2
Число комментариев: 5
Число посещений страницы: 2320
< Предыдущий перевод Следующий перевод >
Обсуждаем эту и другие работы на Форуме Конкурса >>>
Комментарии:    5
Лариса Филиппова
Лариса Филиппова говорит:
0
14.10.2013 01:06   #
О, боже, сколь всего! Почувствовала себя БЕСПЛАТНЫМ редактором текстов. Ну, что сказать. Во-первых, что вы полностью отрицали в поэзии, то совершенно не подтверждаете здесь: этот текст СЛИШКОМ близок к итальянскому. Знаете, иногда это не достоинство, а недостаток. Особенно в художественном тексте. Было бы гораздо лучше не повторять стоение итальянских фраз в данном случае. Прочитала только половину текста, но поняла, что править нужно достаточно ...В 2-3 местах вообще переведено неправильно. Вот эта фраза, например:

Vi fu un tempo in cui avrei voluto fare un libro delle cose che sto per raccontare: un’inclinazione che i casi della mia vita avevano combattuto per tanti anni, ma né dominata né vinta, mi aveva trabalzato già tardi, già vecchio d’ingegno e di cuore, nel mondo della publicità e delle lettere. Io non vi aveva potuto portare che le memorie di una gioventú ricca di molte passioni, di una vita lungamente e orribilmente angosciata.

Перевод МОЙ:
Одно время было желание написать книгу о том, что я собираюсь рассказать: мои наклонности, которым события моей жизни препятствовали столько лет, но так и не обуздали и не победили их, занесли меня, уже постаревшего и разумом и сердцем, в мир рекламы и рекламных текстов (журналистики). Туда я не мог принести воспоминания о юности, богатой множеством страстей, о долго и ужасно выстраданной жизни.

Слово publicità певодится, как "реклама", "рекламное дело"...По-моему, оно ещё где-то встречается.

Другая фраза на итальянском содержит ошибки - вместо ERA должно быть ERO в обоих случаях, так как речь идёт о первом лице. Может быть именно поэтому переведено неправильно:
Era venuto innanzi solo nella vita, e non mi era accorto mai di esser solo.
Переведено:
Прежде так бывало прежде только в жизни, и я никогда даже не догадывался о своем одиночестве.
Должно быть:
Прежде всего, я появился на свет одиноким, и даже никогда не догадывался о своём одиночестве.

Дальше я просто только перечислю то, что выделила для себя жёлтым, то есть то, что мне по той или иной причине не понравилось в прочитанной половине текста, так как чтобы править ВСЁ, нужно слишком много времени:
сам их вид
мило нам, что дает веру во все уменьшающееся существование
желал бы
длительность нашего существования
тайну
писанию
подготовил
Бросить в болото гласности
перечеркнуло в моей душе
моя душа столько раз становилась узницей
среди страстей
Я рожден с исключительными страстями
унижать мои чувства
ужасные
вопросить
бескрайних пустынь
в полноте
нехорошо в жизни

Можем пообщаться на эту тему ...
С уважением.
Лариса








sabinus
sabinus говорит:
0
14.10.2013 20:47   #
Лариса, я сомневаюсь (точнее не верю), что речь идет о "рекламе" (особенно в 1869, когда был написан роман, или ранее). То же un’inclinazione che i casi della mia vita avevano combattuto per tanti anni в том варианте, который предлагает Вы просто не согласуется с содержанием всего романа. И так далее.
Я с интересом пообщаюсь на эту тему, только попозже. Извините, сейчас попросту перегружен, несмотря на то, что забросил только что еще несколько строк поэзии.
В прозе я стараюсь быть как можно (= насколько можно) ближе к "букве", а в поэзии - к смыслу: в этом различие моих подходов.
За внимание спасибо.
Лариса Филиппова
Лариса Филиппова говорит:
0
14.10.2013 22:31   #
Ну, если вы считаете, что в 1869 году (в котором был написан роман), да ещё и в Италии, не было рекламы в газетах и в журналах, то это легко опровергнуть.
Пожалуйста:

"Наряду с освещением политических новостей английские газеты 40-х гг. XVII в., как отмечает историк Дж. Фрэнк, впервые в мире стали использовать заголовки, иллюстрировать статьи гравюрами, печатать объявления и даже нанимать женщин-разведчиц для сбора новостей, а детей - для продажи газет на улицах. Они же первыми вступили и в конкуренцию с брошюрами и листовками-балладами в освещении сенсаций. В 1649 г. эти "газетки" уже смогли сообщить о событии бесспорно общенационального масштаба: "Сегодня на площади перед дворцом Уайтхолл был обезглавлен король".

Однако такая свобода продолжалась недолго - после казни Карла I Кромвель укрепил свою власть и, в свою уже очередь, подверг прессу жестоким гонениям, позволив выходить лишь горстке официозных - читай "проправительственных" - газет. Правда, в ходе "славной революции" 1688 г. английская пресса вновь получила свободу, а с 1695 г. утратил силу и Закон о лицензиях. В итоге и в Англии, а вскоре и в американских колониях постепенно укоренилось понимание того, что пресса все-таки должна иметь право на критику правительства.

Став более надежным и объективным источником информации, газеты начали играть важную роль в национальной торговле благодаря размещению в них рекламы, прейскурантов и результатов торгов."


А ведь этот роман был впервые издан в газете, как роман-фельетон, типа нашей "мыльной оперы" сейчас, где Таркетти работал просто журналистом ...

Перевод слова в словаре - "наклонность, влечение"

Мне кажется всё вполне логично ...
Обязатенльно побеседуем, когда и у вас и у меня будет время.
С уважением.
Лариса
Tassina
Tassina говорит:
0
04.12.2013 14:00   #
Дорогой Сабинус! Этот перевод показался мне наиболее удачным из всего, что Вы выставляли на оценку публики. Потому что Ваш стиль здесь совпал со стилем Таркетти. Я и сама переводила его опус про букву У, может быть, выложить? Не знаю, комментаторы отвратили меня от дальнейшего выкладывания моих работ. И все же шероховатости, кальки у Вас есть и здесь:
- Причины моего страха не перестали существовать (не исчезли)
- Эти листы, где моя душа столько раз становилась узницей (оказывалась)
- значит дать нашим воспоминаниям длительность нашего существования... (не понятно)
Можно найти много подобных фраз, хотя во многих местах не согласна с Ларисой.
Однако все это легко мог бы поправить редактор, если бы Вы публиковали роман. Тут есть главное: я сразу узнала Таркетти!
chanyuan
chanyuan говорит:
0
27.11.2017 11:04   #
chanyuan2017.11.27
Подписаться на новые комментарии к этой работе
Добавить комментарий
Ваше имя Обязательное поле
Ваш email Обязательное поле    Ваш email не будет опубликован
Комментарий:
Защитный код
Обсуждаем эту и другие работы на Форуме Конкурса >>>

 

 

Статистика конкурса

всего (сегодня)
Пользователи: 190 (0)
Переводы: 0 (0)
Комментарии: 68233 (22)
Иллюстрации: 0 (0)

Последние события

nsbivintobia: <strong><a href="/">swiss replica watches aaa+</a></strong> <br> <strong><a href="/">swiss replica watches</a></strong>
nsbivintobia: <ul><li><strong><a href="/">Discount Moncler on sale</a></strong> </li><li><strong><a href="/">Cheap Moncler</a></strong> </li><li><strong><a href="/">Cheap
nsbivintobia: <strong><a href="/">rolex Yacht-Master II</a></strong> <br> <strong><a href="/">replica watches</a></strong> <br> <a
nsbivintobia: <strong><a href="/">swiss replica watches aaa+</a></strong> <br> <strong><a href="/">swiss replica watches</a></strong>
nsbivintobia: <strong><a href="/">swiss replica watches aaa+</a></strong> <br> <strong><a href="/">swiss replica watches</a></strong>
nsbivintobia: <strong><a href="/">swiss replica watches aaa+</a></strong> <br> <strong><a href="/">swiss replica watches</a></strong>
nsbivintobia: <strong><a href="/">Roger Vivier Shoes Sale</a></strong> <br> <strong><a href="/">Cheap Roger Vivier
nsbivintobia: <ul><li><strong><a href="/">moncler jackets</a></strong> </li><li><strong><a href="/">Cheap Moncler</a></strong> </li><li><strong><a href="/">Cheap Moncler Jackets
nsbivintobia: <br><strong><a href="/">timberland outlet</a></strong><strong><a href="/">timberland outlet</a></strong><br><strong><a href="/">timberland scarpe</a></strong> - &euro;193.44 :
nsbivintobia: <strong><a href="/">scarpe di sconto timberland</a></strong><br> <strong><a href="/">sconto timberland boots</a></strong><br> ::
Все события

Партнеры конкурса