Присылайте свои работы с 30 сентября по 10 декабря.
Голосуйте за работы участников до 15 декабря.
Узнайте подробнее о конкурсе, его правилах и номинациях.
Статистика конкурса
всего (сегодня)
Пользователи: 3441 (0)
Переводы: 1610 (0)
Комментарии: 20977 (0)
Мялицын, Владимир: Вадим, обязательно скооперируемся, но чуть позже. А сейчас Русская горевая
Вадим Исаев: Мялицын, Владимир Марго советует нам с Вами ездить на одном
Вадим Исаев: Марго, приму к сведению.
Мялицын, Владимир: Нет, Люси, "на глобусе" не лучше - он круглый и
Мялицын, Владимир: Эх, иметь бы мне такие же музыкальные способности как у
Марго: Вадим, не надо завидовать. Владимир давно уж ездит на новом
Вадим Исаев: Эх, научиться бы мне писать стихи так же здорово, как
Люси: И полночь твои размывает следы На атласе западных стран. Лучше
Марго: И от меня — из новенького. *** Сирень дрожит лиловым
Марго: Ну наконец-то, Владимир! Как всегда, браво!

Авторзация

Регистрация

Войти через loginza
Ваше имя
Ваш email
Пароль
Повторите пароль
Защитный код

Jérémie! Jérémie! - Жереми! Жереми!

10.12.2013
Share |
Обсудите эту работу с друзьями!
Оригинал: Jérémie! Jérémie!, Dominique Fernandez
Перевод с Французского: Овчинникова Алиса
Глава 1
Рим... Я очень долго хотел съездить туда. И хотя туда ведут тысячи дорог, есть ли среди них более необычная, чем та, которую выбрал я?
Для моей матери, ее поколения и поколения ее родителей важно лишь то, что это древний город. Храмы, акведуки, термы, амфитеатры, стадионы, полуколонны, ростры, надгробные стелы, колоннады, триумфальные арки – для французов старшего поколения Рим есть ничто иное, как развалины, руины и катакомбы. Единственная причина, которая мешает им поехать туда, это обширная территория и упадок Города. Обычный квартал, где величие прошлого не бросается в глаза, оставит их равнодушными. Обойти семь холмов, встретить тени Энея и Вергилия, пройти по следам Августа, Адриана, Нерона и Тиберия, найти на Аппиевой дороге плиту, на которой Христос оставил отпечаток своих ступней, отыскать место казни первых христиан – какие маршруты для тех, кому доставляют удовольствие лишь прикосновения к воспоминаниям! Время, более близкое к нашему, их не интересует, им нет дела ни до чего из того, что произошло после краха Империи. Вместо того чтобы выбрать в качестве гида Стендаля, они берут с собой карманный справочник, выпущенный Университетским издательством Франции (очень серьезным УИФ, абсолютным эталоном). Он называется «Мы едем в Рим». Это труд одного уважаемого латиниста, который заканчивает посещение памятников в хронологическом порядке замком Святого Ангела (138 год после Рождества Христова) и называет сооружение стены Аврелиана (270 год после Рождества Христова) последним памятным событием.
Какой бы незначительной ни была эта поддержка, ее было бы достаточно для моей матери. Будучи преподавателем классической литературы, родом из страны катаров, она предпочитает одеваться в строгой манере. Противник макияжа и враг ярких цветов, как и всех излишних украшений, она ценит Рим эпохи Империи или папский Рим тем меньше, чем меньше он напоминает Рим первоначальный – когда тот был еще республиканским, доблестным и неподкупным. Ее желание познать Город ограничивается территорией, прочерченной плугом Ромула: отыскать храм Конкордии, храм Сатурна, Мамертинскую тюрьму, найти Курию, Дом весталок и Регию, пройтись туда и обратно по Форуму, энергично прошагать по большим округлым камням, которыми вымощена Священная дорога. Но как ни странно это может показаться, эта женщина, читающая лекции по Титу Ливию и Саллюстию все еще не решается отправиться туда, чтобы проверить свои знания на месте.
Мои друзья предпочитают Рим эпохи барокко, ведь латынь уже не в моде, античная «мудрость» - тем более. В изощренных украшениях фонтанов, в акробатических позах ангелов на углах алтарей, в бурлении мрамора, в избытке лазурита, в судорожных позах статуй, в странном экстазе, в обморочном безумии – в них только они находят единственный убедительный ответ хаосу своей эпохи. Они ощущают хрупкость психики и непостоянство жизни: заброшенные в ненадежный мир, который не дает больше никаких ориентиров, обеспокоенные своим будущим и мало уверенные в будущем планеты в целом, они чувствуют обман в пустословии о «вечном» Городе и постоянстве культуры. Напротив, развевающиеся складки одежд, утрированные жесты апостолов, шаткое равновесие святых, восседающих на облаках, толкотня херувимов, берущих приступом алтари – все то, что шевелится, карабкается вверх, возится, опрокидывается в полумраке церквей, кажется им увеличивающим отражением их собственной тоски. В этом хаосе кривых глаза не могут проследить ни единой линии, не могут угадать направление изобилующих пантомим, как если бы они, словно сбитые с толку, пытались двигаться вперед. И так как основа всех их взглядов и убеждений уходит у них из-под ног, единственными приемлемыми правилами становятся чрезмерность, напыщенность, театральная высокопарность и безумная фантазия. В век терактов, ядерной угрозы, экономических кризисов, безработицы, СПИДа можно с таким же успехом отказываться от всякого чувства меры и культивировать чрезмерно острые ощущения, с каким человек, потерявший надежду, напивается, чтобы забыться.
Что касается меня, то ни Рим язычников, ни Рим эпохи барокко, не привлекали меня. Величественные линии портиков и изобилие орнаментов и золочения были мне в равной степени не по вкусу. Бросая вызов всему, что было символом и демонстрацией власти, я вычеркнул из моего маршрута такие величественные развалины Города, как Папские базилики: Собор Святого Иоанна Латеранского, Санта Мария Маджоре и Базилика Святого Павла за городскими стенами. Я исключил даже базилику Святого Петра, чей купол, как бы прекрасен он ни был, можно сравнить с крышкой, которой накрыли свободы горожан, чтобы затушить их.
По правде говоря, лишь одна церковь присутствовала в моих планах – Церковь Святого Людовика Французского, в чьем главном приделе была изображена сцена убийства. Кому поверить такой секрет? На меня посмотрели бы очень странно, если бы я сказал, что хотел бы съездить в Рим лишь ради этого произведения Караваджо. С детства эта картина будоражила меня сильнее, чем какое-либо другое изображение. На моем письменном столе стояла ее репродукция, и я часто брал ее в руки, пытаясь разгадать ее секрет.
В довольно темном, неизвестном месте, похожем на пустырь или заброшенный ангар, на земле спиной вниз лежит человек. Над ним стоит красивый обнаженный двадцатилетний дикарь, чья поясница едва прикрыта узким куском материи, и угрожает ему шпагой. Свидетели этого действа в ужасе разбегаются. Совершенно не пытаясь защищаться, человек раскидывает руки и улыбается юному убийце. Выражение наивысшего наслаждения озаряет его лицо. Эта терпимость всегда зачаровывала меня. Выказывать такую покорность перед своим палачом! Жертва не пытается ни убеждать, ни умолять его, она призывает смерть, приносит себя в жертву, даже не защищая свое тело руками. «Приди же, - кажется, говорит человек, лежащий на земле, - в мои распростертые объятья, я уже давно жду тебя.»
В принципе, картина изображает мученичество Святого Матфея. Но меня не одурачить: под предлогом обращения к одному из эпизодов, взятых из истории Церкви, художник выразил универсальный образ. Необязательно быть христианином, чтобы почувствовать это волнение. Я, чуждый какой-либо «веры», был потрясен этим преступлением. В Священном Писании есть масса сюжетов, способных избавить от фантазий, воплощение которых подвергло бы опасности общество. Авраам и Исаак – искушение детоубийством. Юдифь и Олоферн – желание убить своего сексуального партнера. Авель и Каин – образ братоубийства. Глядя на эти картины, мы вновь испытываем благопристойные чувства, мы смиряемся с потомством, со своей парой, с семьей и понимаем, что все снова может пойти своим чередом. Мне казалось, у этого произведения Караваджо есть некая очистительная функция, но я не понимал, от какой опасности она предостерегает. Что я мог бы там увидеть? Скверную смерть и лучезарное преображение одновременно. Бесславное поражение, обращенное в триумф. Гнусное происшествие, превращенное в апофеоз. «Я долго ждал тебя, чтобы ты придал смысл моей жизни. Погибнуть от твоей руки равносильно перерождению.» Без сомнения, говорил я себе, что-то в этой картине ускользает от меня, и я увижу это, лишь взглянув на оригинал, с его красками, ярким боковым освещением и всеми нюансами chiaroscuro, которыми прославился художник.
Овчинникова Алиса
Jérémie! Jérémie!
I
Rome, il y a longtemps que je voulais y aller. Bien que mille chemins y mènent, en est-il de plus singulier que le mien?
Pour ma mère, sa génération, celle de ses parents, seule compte la cité antique. Temples, aqueducs, thermes, amphithéâtres, stades, cippes, rostres, stèles votives, colonnades, arcs de triomphe, tombeaux: Rome n’évoque aux Français d’autrefois que vestiges, ruines, catacombes. Grandeur et décadence de l’Urbs, ils déclinent la ville sur ce thème unique. Un quartier où ne se foule pas l’épaisseur du passé les laisse indifférents. Faire le tour des sept collines, invoquer les ombres d’Enée et de Virgile, partir sur les traces d’Auguste, d’Hardien, de Néron, de Tibère, chercher la dalle de la via Appia où le Christ a laissé l’empreinte de son pied, situer les supplices des premier chrétiens: que d’itinéraires à suivre, pour ceux qui ne sont touchés que par les plaisirs de mémiore! Les temps plus modernes ne les intéressent pas; de ce qui s’est passé après l’effondrement de l’Empire, ils ignorent tout. Au lieu de choisir Stendhal comme guide, ils emportent un vade-mecum édité par les Presses universitaires de France (les très sérieuses PUF, référence absolue), intitulé Nous partons pour Rome, œuvre d’un latiniste respecté, lequel termine la visite chronologique des monuments par le château Saint-Ange (138 après Jésus-Christ) et mentionne comme dernier événement mémorable la construction du mur d’Aurélien (270 après Jésus-Christ).
Si mince soit-il, ce viatique suffirait à ma mère. Originaire du pays cathare et professeur de lettres classiques, na portant que des toilettes austères, ennemie du maquillage, hostile à la couleur comme à tout ornement superflu, elle prise moins la Rome impériale ou la Rome des papes qu’elle n’est dévote de la Rome primitive – celle qui était encore républicaine, vertueuse, incorruptible. Repérer le temple de la Concorde, le temple de Saturne, la prison Mamertine, la Curie, la maison des Vestales, la Regia, arpenter le Forum, marcher, de son pas vif et énergique, sur les grosses pierres rondes qui pavent la Voie sacrée, son désir de l’Urbs se borne au périmètre tracé par la charrue de Romulus. Aussi étrange que cela paraisse, elle ne s’est pas encore decidée, cette lectrice de Tite-Live, de Sallustre, à se rendre là-bas, à vérifier sur place ses connaissances scolaires.
Mes camarades préfèrent la Rome baroque: le latin n’est plus de mode; la “sagesse” antique encore moins. Dans le tarabiscotage des fontaines, les poses acrobatiques des anges au coin des autels, le bouillonnement des marbres, l’abus des lapi-lazuli, la contorsion des statues, l’extravagance des extases, la démence des pâmoisons, ils trouvent la seule réponse convaincante au chaos de leur époque. Fragilité psychologique, incertitude existentielle: jetés dans un monde précaire, qui ne leur offre plus aucun point de repère, inquiets de leur avenir, peu rassurés sur celui de la planète, ils ressentent comme une imposture les rabâchages sur la Ville “éternelle” et la pérennité des civilisations. Au contraire, le désordre des étoffes qui s’envolent, les gestes outrés des apôtres, l’équilibre instable des saintes perchées sur des nuages, les bousculades de chérubins à l’assaut des retables, tout ce qui bouge, grimpe, chahute, chavire dans la pénombre des églises leur paraît le miroir grossissant de leur propre anxiété. La prunelle ne peut suivre aucune ligne dans ce fouillis de courbes, aucune direction dans ce foisonnement de pantomimes, de même qu’ils s’avancent dans l’existence déboussolés. Puisque le sol des croyances, des idéologies, des certitudes s’est dérobé sous leurs pieds, l’excès, la boursouflure, la déclamation théâtrale, la fantasie délirante deviennent les seules règles acceptables. Dans le siècle des attentats terroristes, de la menace nucléaire, des crises économiques, du chômage, du sida, autant renoncer à toute mesure et cultiver les sensations extrêmes, comme un homme sans espoir s’enivre pour oublier.
Moi, ni la Rome païenne ni la Rome baroque ne m’attiraient. J’avais aussi peu de goût pour le noble alignement des portiques que pour les débauches de stucs et de dorures. Défiant de tout ce qui est pouvoir et ostentation du pouvoir, je radiais de mon programme les ruines solennelles de l’Urbs comme les grandes basiliques pontificales, Saint-Jean-de-Latran, Sainte-Marie-Majeure, Saint-Paul-hors-les-Murs. Même Saint-Pierre était exclue, don’t je comparais la coupole, si superbe fût-elle, à un couvercle posé pour les étouffer sur les libertés citadines.
A vrai dire, une seule église figurait dans mes plans, Saint-Louis-des-Français, avec la scène du meurtre, dans la chapelle du fond. A qui confier un tel secret? On m’aurait regardé d’un drôle d’air, si j’avais dit que je ne voulais aller à Rome que pour ce Caravage. Depuis l’enfance, plus profondément qu’aucune autre image au monde me troublait ce tableau. J’en avais sur mon bureau une reproduction, et souvent je la prenais dans mes mains pour en scruter de plus près le mystère.
Dans un lieu indéterminé, plutôt sombre, genre terrain vague ou hangar abandonné, un homme gît à terre, renversé sur le dos. Debout au-dessus de lui, une belle brute de vingt ans, nue, les reins à peine couverts d’un linge étroit, brandit une épée. Les spectateurs s’enfuient épouvantés. Loin de chercher à se défendre, l’homme écarte les bras et sourit au jeune assassin. L’expression de la plus vive jouissance illumine son visage. Cette complaisance m’avait de tout temps fasciné. Montrer une telle soumission à son bourreau! La victime ne cherche ni à le raisonner ni à le supplier, elle appelle la mort, elle s’offre au sacrifice, sans même se protéger la figure avec les mains. “Viens, semble dire l’homme renversé à terre, je t’ouvre mes bras, il y a longtemps que j’attendais.”
Le tableau représente, en principe, le martyre de saint Matthieu; mais je n’étais pas dupe; sous le prétexte de traiter un épisode tiré de l’histoire de l’Eglise, le peintre avait donné forme à une rêverie universelle. Nul besoin d’être chrétien pour en être ému. Etranger à toute “foi”, j’étais boulversé par ce crime. Les Ecritures possèdent une réserve de sujets pour exorciser les fantasmes dont la réalisation mettrait en péril la société. Abraham et Isaac: tentation de l’infanticide. Judith et Holopherne: envie de tuer son partenaire sexuel. Abel et Caïn: fantasme de fratricide. On regarde ces tableaux et on revient à des sentiments plus décents, on se résigne à la progéniture, au couple, à la famille, le cours des choses peut reprendre. Il me semblait que le tableau de Caravage avait lui aussi une fonction cathartique, mais je discernais mal contre quel danger il prémunit. Que me montrait-il? A la fois une mort sordide et une radieuse transfiguration. Une défaite sans gloire métamorphosée en triomphe. Un fait divers crapuleux changé en apothéose. “Il y a logntemps que je t’attendais, pour donner un sens à ma vie. Mourir de ta main, c’est renaître.” Sans doute, me disais-je, quelque chose m’échappe de ce tableau, qui ne m’apparaîtra que lorsque je le verrai en vrai, avec les couleurs, l’éclairage latéral et violent, les nuances du chiaroscuro qui ont rendu le peintre fameux.
Вернуться к началу перевода
Share |
Обсудите эту работу с друзьями!
 
  При использовании авторских материалов указание автора
и ссылка на страницу конкурсной работы обязательны
Блестяще! 1 голос
 
30 баллов за голос
Что-то в этом есть 1 голос
 
20 баллов за голос
Не впечатлило 0 голосов
 
10 баллов за голос
Разочаровало 0 голосов
 
5 баллов за голос
Статистика     *данные на 00:14 (Москва, GMT+3)
Место в рейтинге Проза: 275
Средняя оценка: 25.00
Общее число оценок: 2
Число комментариев: 2
Число посещений страницы:
< Предыдущий перевод Следующий перевод >
Обсуждаем эту и другие работы на Форуме Конкурса >>>
Комментарии:    2
Татьяна
Татьяна говорит:
0
14.12.2013 15:40   #
"Будучи преподавателем классической литературы, родом из страны катаров, она предпочитает одеваться в строгой манере." Французским не владею. Не поняла, о какой стране идёт речь. Поставлю Б! Желаю успехов!
Овчинникова Алиса
Овчинникова Алиса говорит:
0
21.12.2013 04:02   #
Спасибо большое.
Речь о Франции, разумеется. Катары ведь были довольно широко рассеяны по Европе, в т.ч. и по Франции, где от них осталось много замков. Во всяком случае, в тур. брошюрах о Франции я встречала выражения типа "Франция - страна катаров".
Подписаться на новые комментарии к этой работе
Добавить комментарий
Ваше имя Обязательное поле
Ваш email Обязательное поле    Ваш email не будет опубликован
Комментарий:
Защитный код
Обсуждаем эту и другие работы на Форуме Конкурса >>>