Присылайте свои работы с 30 сентября по 10 декабря.
Голосуйте за работы участников до 15 декабря.
Узнайте подробнее о конкурсе, его правилах и номинациях.
Статистика конкурса
всего (сегодня)
Пользователи: 3441 (0)
Переводы: 1610 (0)
Комментарии: 20977 (0)
Мялицын, Владимир: Вадим, обязательно скооперируемся, но чуть позже. А сейчас Русская горевая
Вадим Исаев: Мялицын, Владимир Марго советует нам с Вами ездить на одном
Вадим Исаев: Марго, приму к сведению.
Мялицын, Владимир: Нет, Люси, "на глобусе" не лучше - он круглый и
Мялицын, Владимир: Эх, иметь бы мне такие же музыкальные способности как у
Марго: Вадим, не надо завидовать. Владимир давно уж ездит на новом
Вадим Исаев: Эх, научиться бы мне писать стихи так же здорово, как
Люси: И полночь твои размывает следы На атласе западных стран. Лучше
Марго: И от меня — из новенького. *** Сирень дрожит лиловым
Марго: Ну наконец-то, Владимир! Как всегда, браво!

Авторзация

Регистрация

Войти через loginza
Ваше имя
Ваш email
Пароль
Повторите пароль
Защитный код

Uncle Abraham's Romance - Любовная история дядюшки Авраама

10.12.2013
Share |
Обсудите эту работу с друзьями!
Оригинал: Uncle Abraham's Romance, Edith Nesbit
Перевод с Английского: Татошка
- Нет, дорогой мой, - ответил дядюшка Авраам, - нет — со мной никогда не приключалось ничего романтического. Только если … хотя нет. В этом случае тоже не было никакой романтики.

А вот я был прямо-таки ее воплощением. Для меня, в ту пору восемнадцатилетнего юноши, весь мир представлялся романтичным. Дядюшка Авраам был старым и хромым. Я проследил за взглядом его выцветших глаз, и мой собственный остановился на миниатюрном изображении, висевшем справа от его кресла. Это был портрет женщины, прелесть которой не смогла исказить даже работа художника – женщины с большими блестящими глазами и лицом идеальной овальной формы.
Я поднялся, чтобы рассмотреть портрет. Уже сотню раз я на него смотрел. В детстве я часто спрашивал: “Дядя, кто это?” - и всегда получал один и тот же ответ: “Дама, которая умерла давным-давно, милый”.

Я снова взглянул на картину и спросил:
- Она и была чем-то вроде?

- Кем?

- Вашей… Вашей возлюбленной!

Дядюшка Авраам посмотрел на меня долгим взглядом.
- Да, - наконец вымолвил он. – Очень… очень похоже на то.

Я опустился на пол рядом с ним.
- Не могли бы Вы рассказать мне о ней?

-Тут нечего рассказывать, - произнес он. - Думаю, это, в общем-то, была глупая иллюзия; но это самая реальная вещь, которая приключилась со мной за всю мою долгую жизнь, мой дорогой.

Последовала долгая пауза. Я сохранял молчание. "Имей терпение" – хороший девиз, особенно при общении со стариками.

- Помню, - произнес он тем мечтательным тоном, который всегда предвещает интересный рассказ,— помню, в молодости я был ужасно одинок. У меня никогда не было возлюбленной. Я всегда, с самого мальчишества, был хромым, мой дорогой; и девочки смеялись надо мной.

Он вздохнул и спустя какое-то время продолжил:
- Я взял себе в привычку бродить по уединенным местам, и одним из моих излюбленных маршрутов был путь через церковное кладбище, которое располагалось на холме над болотистыми окрестностями. Мне нравилось это место, потому что я никого там не встречал. Все давно позади, прошли годы. Я тогда был глупым юнцом; но я терпеть не мог летние вечера, когда, проходя мимо изгороди, различал за кустами шорох и шепот, а порой и звук поцелуя.

Так вот, я приходил и сидел в полном одиночестве на церковном кладбище, всегда окутанном сладким запахом тимьяна и озаренном мягким светом (ведь располагалось оно довольно высоко), в то врем, как болота уже были покрыты мглой. Я смотрел на насекомых, бесшумно порхавших в красном мареве, и думал о том, почему Бог не каждому даровал стройные, крепкие ноги, и о тому подобных глупостях. Но к моменту, когда свет угасал, мне всегда удавалось, так скажем, обуздать свои думы, и можно было спокойно отправляться домой и без горечи произносить вечернюю молитву.

И однажды, жаркой августовской ночью, проследив, как закат медленно растаял и полумесяц налился золотом, я уже собирался переступить через низкую каменную ограду кладбища, когда за спиной у меня раздался шорох. Я оглянулся, думая, что это, должно быть, кролик или птица. Это была женщина.

Он посмотрел на портрет. Я сделал то же самое.

- Да, - сказал он, - именно таким и было ее лицо. Я немного испугался, сказал что-то— сам не знаю что — она засмеялась и ответила, что я, должно быть, принимаю ее за привидение, я ответил, и затем мы проговорили с ней, находясь по разные стороны от ограды, до тех пор, пока совсем не стемнело, и весь мой путь домой в тот вечер был озарен мерцанием светлячков, мелькавших во влажной траве.

Следующей ночью я снова ее увидел; а затем снова и снова. Это всегда происходило в сумерках; и теперь, если по дороге на мостиках через болота мне попадались влюбленные, я совершенно никак на это не реагировал".

Дядюшка снова замолчал.
- Все это было давным-давно, - медленно произнес он, - я старик; но мне известно, что такое молодость и счастье, хотя я всегда был хромым, и девочки смеялись надо мной. Я не знаю, сколько времени это продолжалось — во сне время течет незаметно — но, в конце концов, твой дедушка заявил, что я выгляжу так, будто нахожусь уже одной ногой в могиле, и он решил отправить меня на воды к родственникам в Бат. Мне пришлось поехать. Я не мог сказать отцу, почему мне легче было бы умереть, чем сделать это.

- Как ее звали, дядя? - спросил я.

- Она бы никогда не назвала своего имени, да и к чему ей было это делать? В моем сердце нашлось предостаточно имен для нее. Брак? Мой милый, даже в то время я уже знал, что брак не для меня. Но мы встречались с ней ночь за ночью, всегда на церковном кладбище среди тисов и поросших лишайником надгробных плит. Наши встречи и расставания случались на одном и том же месте. В последний раз мы увиделись в ночь перед моим отъездом. Она была очень печальна, и при этом милее, чем сама жизнь. Она сказала:

"Если ты вернешься до новолуния, я буду, как обычно, ждать тебя здесь. Но если взойдет новая луна, а тебя здесь не окажется — ты больше никогда меня не увидишь”.

Она опустила руку на заросшее надгробие, к которому мы прислонились. Это был старый, потрепанный временем камень Надпись на нем гласила:

'Сюзанна Кингснорт,
Скончалась в 1713.'

"Непременно буду”, - отозвался я.

"'Я не шучу, - произнесла она с глубокой и внезапной серьезностью. “Это не каприз. Ты будешь здесь, когда взойдет новая луна?”

Я дал обещание, и спустя какое-то время мы расстались.

У родственников в Бате гостил я около месяца. Мне нужно было на следующий день возвращаться домой, когда, перелистывая семейный альбом в гостиной, я наткнулся на эту миниатюру. С минуту я не мог вымолвить ни слова. В конце концов, с пересохшим ртом и сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, я спросил:

"Кто это?”

"'Это?” - переспросила тетя. “О! Много лет назад она была невестой одного нашего родственника, но перед свадьбой скончалась. Говорят, она была немного ведьмой. Красивая, правда?”

Я снова посмотрел на это лицо, эти губы, глаза моей дорогой, ненаглядной возлюбленной, с которой я должен был встретиться завтра ночью, когда новая луна взойдет над той самой могилой на нашем кладбище.

"Вы говорите, она умерла?” - спросил я и с трудом узнал свой собственный голос.

"'Много-много лет назад! Ее имя и дата смерти указаны на обратной стороне”.

Я вытащил портрет из его выцветшего оклада, отделанного красным бархатом, и прочитал на обороте: ' Сюзанна Кингснорт, cкончалась в 1713.'

Это происходило в 1813.
Дядя резко замолчал.

- Что случилось? - спросил я, едва дыша.

- Кажется, у меня случился приступ, - медленно ответил дядя, - в любом случае, я очень плохо себя чувствовал.

- И в новолуние Вы не пришли на могилу?

- И в новолуние я не пришел на могилу.

- И Вы никогда ее больше не увидели?

- Я никогда ее больше не увидел.

- Но, дядя, Вы действительно верите?... Разве мертвые могут?... Она была…а Вы…

Дядя вытащил и набил свою трубку.

- Это было очень давно, - сказал он, - много-много лет назад. Дела давно минувших дней, мой милый! Дела давно минувших дней! Не принимай близко к сердцу.

Он раскурил трубку, в тишине сделал несколько затяжек, а затем добавил:
- Но я знаю, что такое молодость и счастье, хотя я был хромым, и девочки смеялись надо мной.

Татошка
Uncle Abraham's Romance
"No, my dear," my Uncle Abraham answered me, "no—nothing romantic ever happened to me—unless—but no: that wasn't romantic either——"

I was. To me, I being eighteen, romance was the world. My Uncle Abraham was old and lame. I followed the gaze of his faded eyes, and my own rested on a miniature that hung at his elbow-chair's right hand, a portrait of a woman, whose loveliness even the miniature-painter's art had been powerless to disguise—a woman with large lustrous eyes and perfect oval face.

I rose to look at it. I had looked at it a hundred times. Often enough in my baby days I had asked, "Who's that, uncle?" always receiving the same answer: "A lady who died long ago, my dear."

As I looked again at the picture, I asked, "Was she like this?"

"Who?"

"Your—your romance!"

Uncle Abraham looked hard at me. "Yes," he said at last. "Very—very like."

I sat down on the floor by him. "Won't you tell me about her?"

"There's nothing to tell," he said. "I think it was fancy, mostly, and folly; but it's the realest thing in my long life, my dear."

A long pause. I kept silence. "Hurry no man's cattle" is a good motto, especially with old people.

"I remember," he said in the dreamy tone always promising so well to the ear that a story delighteth—"I remember, when I was a young man, I was very lonely indeed. I never had a sweetheart. I was always lame, my dear, from quite a boy; and the girls used to laugh at me."

He sighed. Presently he went on—

"And so I got into the way of mooning off by myself in lonely places, and one of my favourite walks was up through our churchyard, which was set high on a hill in the middle of the marsh country. I liked that because I never met any one there. It's all over, years ago. I was a silly lad; but I couldn't bear of a summer evening to hear a rustle and a whisper from the other side of the hedge, or maybe a kiss as I went by.

"Well, I used to go and sit all by myself in the churchyard, which was always sweet with thyme, and quite light (on account of its being so high) long after the marshes were dark. I used to watch the bats flitting about in the red light, and wonder why God didn't make every one's legs straight and strong, and wicked follies like that. But by the time the light was gone I had always worked it off, so to speak, and could go home quietly and say my prayers without any bitterness.

"Well, one hot night in August, when I had watched the sunset fade and the crescent moon grow golden, I was just stepping over the low stone wall of the churchyard when I heard a rustle behind me. I turned round, expecting it to be a rabbit or a bird. It was a woman."

He looked at the portrait. So did I.

"Yes," he said, "that was her very face. I was a bit scared and said something—I don't know what—and she laughed and said, 'Did I think she was a ghost?' and I answered back, and I stayed talking to her over the churchyard wall till 'twas quite dark, and the glowworms were out in the wet grass all along the way home.

"Next night I saw her again; and the next night and the next. Always at twilight time; and if I passed any lovers leaning on the stiles in the marshes it was nothing to me now."

Again my uncle paused. "It's very long ago," he said slowly, "and I'm an old man; but I know what youth means, and happiness, though I was always lame, and the girls used to laugh at me. I don't know how long it went on—you don't measure time in dreams—but at last your grandfather said I looked as if I had one foot in the grave, and he would be sending me to stay with our kin at Bath and take the waters. I had to go. I could not tell my father why I would rather had died than go."

"What was her name, uncle?" I asked.

"She never would tell me her name, and why should she? I had names enough in my heart to call her by. Marriage? My dear, even then I knew marriage was not for me. But I met her night after night, always in our churchyard where the yew-trees were and the lichened gravestones. It was there we always met and always parted. The last time was the night before I went away. She was very sad, and dearer than life itself. And she said—

"'If you come back before the new moon I shall meet you here just as usual. But if the new moon shines on this grave and you are not here—you will never see me again any more.'

"She laid her hand on the yellow lichened tomb against which we had been leaning. It was an old weather-worn stone, and bore on it the inscription—

'Susannah Kingsnorth,
Ob. 1713.'

"'I shall be here.' I said.

"'I mean it,' she said, with deep and sudden seriousness, 'it is no fancy. You will be here when the new moon shines?'"

"I promised, and after a while we parted.

"I had been with my kinsfolk at Bath nearly a month. I was to go home on the next day, when, turning over a case in the parlour, I came upon that miniature. I could not speak for a minute. At last I said, with dry tongue, and heart beating to the tune of heaven and hell—

"'Who is this?'

"'That?' said my aunt. 'Oh! she was betrothed to one of our family many years ago, but she died before the wedding. They say she was a bit of a witch. A handsome one, wasn't she?'

"I looked again at the face, the lips, the eyes of my dear and lovely love, whom I was to meet to-morrow night when the new moon shone on that tomb in our churchyard.

"'Did you say she was dead?' I asked, and I hardly knew my own voice.

"'Years and years ago! Her name's on the back and her date——'

"I took the portrait from its faded red-velvet bed, and read on the back—'Susannah Kingsnorth, Ob. 1713.'

"That was in 1813." My uncle stopped short.

"What happened?" I asked breathlessly.

"I believe I had a fit," my uncle answered slowly; "at any rate, I was very ill."

"And you missed the new moon on the grave?"

"I missed the new moon on the grave."

"And you never saw her again?"

"I never saw her again——"

"But, uncle, do you really believe?—Can the dead?—was she—did you——"

My uncle took out his pipe and filled it.

"It's a long time ago," he said, "a many, many years. Old man's tales, my dear! Old man's tales! Don't you take any notice of them."

He lighted the pipe, puffed silently a moment or two, and then added: "But I know what youth means, and happiness, though I was lame, and the girls used to laugh at me."
Вернуться к началу перевода
Share |
Обсудите эту работу с друзьями!
 
  При использовании авторских материалов указание автора
и ссылка на страницу конкурсной работы обязательны
Блестяще! 4 голоса
 
30 баллов за голос
Что-то в этом есть 2 голоса
 
20 баллов за голос
Не впечатлило 0 голосов
 
10 баллов за голос
Разочаровало 0 голосов
 
5 баллов за голос
Статистика     *данные на 00:14 (Москва, GMT+3)
Место в рейтинге Проза: 127
Средняя оценка: 26.67
Общее число оценок: 6
Число комментариев: 6
Число посещений страницы:
< Предыдущий перевод Следующий перевод >
Обсуждаем эту и другие работы на Форуме Конкурса >>>
Комментарии:    6
Эмма
Эмма говорит:
0
11.12.2013 17:26   #
Блестяще, Татошка
Татошка
Татошка говорит:
0
13.12.2013 01:01   #
Эмма, благодарю!
Татьяна
Татьяна говорит:
0
14.12.2013 15:56   #
Очень понравилось!
Анастасия Путинцева
Анастасия Путинцева говорит:
0
14.12.2013 19:53   #
Браво!
Преклоняюсь перед Вами.
Ирина Алимбочка
Ирина Алимбочка говорит:
0
14.12.2013 20:22   #
Отлично!!!)
Татошка
Татошка говорит:
0
15.12.2013 03:43   #
Спасибо всем за такие хорошие отзывы!
Подписаться на новые комментарии к этой работе
Добавить комментарий
Ваше имя Обязательное поле
Ваш email Обязательное поле    Ваш email не будет опубликован
Комментарий:
Защитный код
Обсуждаем эту и другие работы на Форуме Конкурса >>>