Присылайте свои работы с 30 сентября по 10 декабря.
Голосуйте за работы участников до 15 декабря.
Узнайте подробнее о конкурсе, его правилах и номинациях.
Статистика конкурса
всего (сегодня)
Пользователи: 3441 (0)
Переводы: 1610 (0)
Комментарии: 20977 (0)
Татьяна: http://cs620317.vk.me/v6203…
Gapon: А.А.Галич тоже похвалил бы...
Владимир О.: поскрёбыш поскреби у русских по сусекам сыщется иудушка исусик со
Gapon: Русь оплакать всякий дюж. Русь - пристанище кликуш. Пафос свой
Мялицын, Владимир: Вадим, обязательно скооперируемся, но чуть позже. А сейчас Русская горевая
Вадим Исаев: Мялицын, Владимир Марго советует нам с Вами ездить на одном
Вадим Исаев: Марго, приму к сведению.
Мялицын, Владимир: Нет, Люси, "на глобусе" не лучше - он круглый и
Мялицын, Владимир: Эх, иметь бы мне такие же музыкальные способности как у
Марго: Вадим, не надо завидовать. Владимир давно уж ездит на новом

Авторзация

Регистрация

Войти через loginza
Ваше имя
Ваш email
Пароль
Повторите пароль
Защитный код

Il violino a corde umane - Скрипка с человеческими струнами

16.10.2012
Share |
Обсудите эту работу с друзьями!
Оригинал: Il violino a corde umane, Antonio Ghislanzoni
Перевод с итальянского: Галина Бриевич
Часть 1
Шёл 1831 год.
Паганини, дьявольский Паганини, давал в Театре Оперы шесть концертов, вызывая восхищения ещё большие, чем те, что сопровождали его в триумфальных гастролях по Италии и Германии. В присутствии выдающегося артиста некоторые музыканты оркестра этого великого театра ломали свои инструменты.
В те же времена в Париже жил другой скрипач, необычайно одарённый, но до сих пор не признанный в мире большого искусства. Его звали Франц Стоены. Он родился в Штутгарте и в том городе в кругу семьи провёл свою юность, чередуя глубокие философские размышления с занятиями на четырёхструнном инструменте.
В возрасте тридцати пяти лет Франц осиротел и остался один. После смерти матери, которая его обожала и потратила на единственного сына все сбережения весьма скромного наследства, Франц обнаружил, что он беден.
Перспектива будущего рисовалась в его голове в самых мрачных цветах.
Что делать?
Старый учитель музыки Самуэль Клаусс взялся ответить на этот страшный вопрос. И его бессловесный ответ был достаточно красноречивым.
Клаусс взял своего любимого ученика за руку и, приведя в маленький зал, где много раз они вместе разделяли фантастическое наслаждение музыкой, указал ему на маленький футляр, в котором, как живое существо в заброшенной могиле, была заперта скрипка.
Этот знак открывал для Франца Стоены новую карьеру. Продав мебель и домашнюю утварь, музыкант вместе со своим учителем и другом поехал в Париж.
До того, как Паганини дал свои великолепные концерты в Театре Оперы, после некоторых испытаний и сравнений Франц проникся высокомерным убеждением и непреклонным намерением. Убеждение было таковым: он считал себя лучше всех самых известных скрипачей, которых он слышал в столице Франции; намерением же его было сломать свой собственный инструмент и вместе с этим прервать своё существование, если ему не удастся удержать первое место среди музыкантов эпохи. Старый Клаусс радовался тому благородному высокомерию и, льстя своему ученику, без злого умысла думал, что совершает благое дело.
Но прежде, чем появиться перед публикой, Франц с волнующим нетерпением ждал, когда так превознесённый всеми итальянец выступит с концертами Париже. Имя Паганини на несколько месяцев стало раскалённым шипом в сердце Франца, кошмаром, привидением, угрожающим духу старого Самуэля. И того и другого часто бросало в дрожь, лишь услышат имя артиста, и тот и другой мрачно предчувствовали его прибытие в Париж.
Кто может описать тревожные ожидания, мучения, свирепые восторги того злополучного вечера? Франц и Самуэль при первых же движениях смычка Паганини вздрогнули. Учитель и ученик, охваченные восхищением, которое для обоих было страшным горем, не смели смотреть друг другу в лицо, тем более обменяться словом.
В полночь после концерта молчаливые и мрачные они вошли в свою квартиру.
- Самуэль! - сказал Франц, рухнув на стул с безнадёжным видом, - хватит!... мы ни к чему не годные - тебе понятно? мы бездарные!... мы - ничтожество!...
Морщины старого учителя стали мертвенно-бледны. После короткого молчания Самуэль глухим голосом сказал:
- Ты не прав, Франц, я научил тебя всему, чему может научить учитель, и ты усвоил всё, чему человек может научиться у другого человека. Какая моя в том вина, что эти проклятые итальянцы, дабы главенствовать в мире искусства, обратились к дьявольскому вдохновению и бесчестью колдовства?
Франц мрачно посмотрел в глаза старому учителю. Казалось, этот взгляд говорил: «Ладно, к чему эти угрызения? Я тоже отдал бы дьяволу тело и душу, лишь бы достичь такого совершенства в искусстве!»
Самуэль разгадал этот ужасный взгляд и продолжил говорить с притворным спокойствием:
- Тебе знакома та плачевная история со знаменитым Тартини. Он умер в одну из субботних ночей, задушенный своим семейным демоном, который научил его вселять душу в скрипку, соединив её с духом девственницы. Паганини сделал больше. Чтобы придать собственной скрипке жалобные стоны и отчаянные крики, самые мучительные интонации человеческого голоса, Паганини убил человека, любящего его больше всех на земле, а из внутренностей жертвы сделал четыре струны для своей заколдованной скрипки. Вот тебе и секрет того очарования, той непреодолимой силы звука, которой тебе, мой бедный Франц, никогда бы не добиться, если только сначала… И старик осёкся на середине фразы. Его голос был парализован каким-то таинственным ужасом.
Франц, опустив глаза, через несколько минут прервал молчание вопросом:
- И ты веришь, Самуэль, что и я смог бы извлекать те неслыханные звуки, вызывать восторги, как Паганини, если струны моего инструмента будут сделаны из человеческого волокна?
- К сожалению! – воскликнул учитель с необычным выражением. - Но, чтобы достичь желаемого, недостаточно иметь струны из человеческого волокна, необходимо, чтобы оно принадлежало телу симпатичного тебе человека. Тартини придал жизнь своей скрипке, вселив в неё душу непорочной девы, но эта девушка умерла от любви к нему, и сатанинский артист, присутствуя при её последних агониях, с помощью тростинки передал дух умирающей инструменту. Что касается Паганини, я тебе уже говорил, он убил своего лучшего друга, человека, который был больше всех к нему привязан и расположен весьма благосклонно. Убил, чтобы вытянуть из него внутренности и сделать соответствующее количество скрипичных струн.
- О! Человеческий голос! Чудо человеческого голоса! - продолжил Самуэль после недолгого молчания. - Итак, ты веришь, мой бедный Франц, что я не научил бы тебя создавать его, если бы этого можно было добиться посредством искусства, того благородного и святого искусства, которое хочет жить самим собой, которое хочет сиять собственным светом, которое презирает подлость и обман и питает отвращение к злодеяниям?
Франц был не в силах что-либо произнести. Он встал с мрачным спокойствием, которое свидетельствовало о самом глубоком волнении, взял в руки скрипку, посмотрел презрительным и угрожающим взглядом на на струны и, схватив их в судорожном порыве, вырвал из инструмента. Старый Самуэль вскрикнул. Струны, свёрнутые в моток, были выброшены на угли камина, и там они скручивались, треща, словно клубок замёрзших змей в огне. Самуэль взял со стола подсвечник и, не попрощавшись с учеником, направился в свою спальню.
Прошли недели, прошли месяцы. Глубокая тоска овладела Францем. Скрипка, лишённая струн, висела на стене, заброшенная и пыльная. Самуэль и Франц каждый день обедали вместе и каждый вечер сидели друг против друга в одной и той же гостиной. Словно немые молча смотрели друг на друга, не смея заговорить. С того момента, как скрипка лишилась струн, эти двое, казалось, тоже потеряли дар речи.
- Пора с этим кончать! - воскликнул наконец старый Самуэль. И тем вечером, прежде чем отправиться в спальню, подошёл к другу, чтобы поцеловать его в лоб. Франц очнулся от своей летаргии и механически повторил слова учителя: «Пора с этим кончать!» Они разошлись, и каждый отправился укладываться в постель.
На другой день, открыв глаза свету дня, Франц был удивлён, не обнаружив у своей постели старого учителя, который обычно поднимался раньше него. «Самуэль! Мой добрый… мой лучший Самуэль!», - прокричал Франц, вскочив с постели, чтобы кинуться в комнату учителя.
Франц испугался собственного голоса, но ещё больше - той печальной тишины, что услышал в ответ. Существует такая глубокая тишина, которая предвещает смерть. Рядом с постелью умершего и в пустоте склепов тишина приобретает таинственную силуу, вселяющую ужас в души людей.
Строгая голова Самуэля лежала, застыв на подушке. Выступающим абрисом головы были лысый лоб, сверкающий на свету, и заострённая седая борода, которая, казалось, возвышалась к небу.
Увидев труп, Франц испытал ужасное потрясение, но человеческая природа и характер артиста заговорили в нём одновременно, и в этой борьбе чувств печаль сразу была парализована. Страсть артиста возобладала над нежными человеческими чувствами и задушила их. На ночном столике лежало письмо на имя Франца.
Галина Бриевич
Il violino a corde umane
RACCONTI E NOVELLE
DI
ANTONIO GHISLANZONI

MILANO

EDOARDO SONZOGNO, EDITORE

14. Via Pasquirolo. 14

1874.

Il violino a corde umane

Correva l'anno 1831.
Paganini, il diabolico Paganini, si era prodotto al teatro dell'Opera in sei concerti, suscitando entusiasmi anche maggiori di quelli lo aveano accompagnato nelle sue trionfali escursioni in Italia e in Germania. In presenza dell'artista fenomenale, alcuni professori d'orchestra del grande teatro aveano spezzato i loro strumenti.
Alla medesima epoca, era in Parigi un altro violinista dotato di una abilità straordinaria, ma tuttora ignorato nel gran mondo dell'arte. Si chiamava Franz Sthoeny; era nato a Stocarda, e in quella città avea trascorso la gioventù nella pace della famiglia, alternando alle severe meditazioni della filosofia, gli esercizi dell'istrumento a quattro corde.
All'età di trentacinque anni, Franz era rimasto orfano e solo. Al morire della madre che lo avea adorato, che aveva esaurite per l'unico figlio tutte le economie di un patrimonio assai tenue, Franz si era accorto di esser povero.
La prospettiva dell'avvenire gli si era affacciata alla mente coi più lugubri colori.
Che fare? Il suo vecchio maestro di musica Samuele Klauss si era incaricato di rispondere alla terribile domanda. E la risposta, muta di parole, era stata eloquente.
Klauss avea preso per mano il suo allievo diletto, e, condottolo nella piccola sala dove tante volte avevano diviso insieme i fantastici diletti della musica, gli aveva additato la piccola cassetta dove il violino stava rinchiuso come un essere vivente in una tomba obbliata.
Quel cenno apriva a Franz Sthoeny una nuova carriera. Vendute le mobilie e le suppellettili della casa, l'artista era partito per Parigi in compagnia del suo maestro ed amico.
Prima che Paganini avesse dato al teatro dell'Opera i suoi meravigliosi concerti, Franz si era fatta, per una serie di esperienze e di raffronti, una convinzione superba ed un proposito irremovibile. La convinzione era questa: di ritenersi superiore a tutti i più rinomati violinisti ch'egli aveva uditi nella capitale della Francia il proposito era di spezzare il proprio istrumento, e con esso la sua esistenza, qualora non fosse riuscito a tenere il primo posto fra i suonatori dell'epoca. Il vecchio Klauss si compiaceva di quel nobile orgoglio, e credeva, lusingandolo, di compiere in buona fede una sant'opera.
Ma prima di prodursi al cospetto del pubblico, Franz aveva aspettato con trepida impazienza che il tanto decantato italiano facesse le sue prove a Parigi. Il nome di Paganini era stato, per alcuni mesi, una spina rovente al cuore di Franz, un incubo, un fantasma minaccioso allo spirito del vecchio Samuele
Sì l'uno che l'altro aveano più volte tremato per quel nome di artista sì l'uno che l'altro avevano presagito sinistramente della sua venuta a Parigi.
Chi può descrivere le ansie, gli spasimi, gli atroci entusiasmi di quella nefasta serata? Franz e Samuele, alle prime arcate di Paganini, avevano rabbrividito. Il maestro e l'allievo, compresi da un entusiasmo che era per entrambi angoscia tremenda, non osarono guardarsi in faccia, non che ricambiarsi un accento.
A mezzanotte, dopo il concerto, rientrarono muti e lugubri nel loro appartamento.
- Samuele! - disse Franz gettandosi sovra una seggiola con portamento disperato - va!... noi altri non siamo buoni a nulla - hai capito? - a nulla!... proprio a nulla!...
Le rughe del vecchio maestro divennero livide. - Dopo breve silenzio, Samuele riprese con voce cupa:
- Eppure tu hai torto, Franz - io ti ho insegnato quanto si può insegnare da un maestro, e tu hai tutto imparato ciò che l'uomo può imparare dall'uomo. Qual colpa ci ho io, se questi dannati italiani, per primeggiare nel regno dell'arte, hanno ricorso alle ispirazioni del diavolo ed agli obbrobri della magia?...
Franz fissò gli occhi nel vecchio maestro con espressione sinistra: - quello sguardo parea dire: «ebbene! a che mai tanti scrupoli?... pur di elevarmi a tanta potenza nell'arte, ed io pure mi darei al diavolo, anima e corpo!»
Samuele indovinò quell'atroce pensiero, e riprese la parola con calma simulata:
- Tu conosci la storia miseranda del celebre Tartini. Egli morì in una notte di sabbato, strangolato dal suo demonio familiare che gli aveva insegnato la maniera di dare anima al violino, incorporando in esso lo spirito di una vergine. Paganini ha fatto di più. Paganini, per comunicare al proprio istromento i gemiti, i gridi desolati, le note più strazianti della voce umana, si è fatto assassino dell'uomo che più gli era affezionato sulla terra, e coi visceri della sua vittima ha composto le quattro corde del suo violino fatato. Eccoti il segreto di quel fascino, di quella potenza irresistibile di suoni, che tu, mio povero Franz, non potresti mai uguagliare, se prima...
E il vecchio troncò a mezzo la frase.
La sua voce era paralizzata da uno sgomento misterioso.
Franz, abbassando gli occhi, uscì dopo alcuni minuti in questa domanda:
- E tu credi, Samuele, che arriverei anch'io ad ottenere gli effetti inauditi, a suscitare gli entusiasmi di Paganini, qualora le corde del mio istromento fossero composte di fibra umana?
- Pur troppo! - esclamò il maestro con singolare espressione - ma per ottenere l'intento, non basta che le corde sieno composte di fibra umana; è necessario che questa fibra abbia fatto parte di un corpo simpatico. Tartini comunicò la vita al proprio violino, introducendo in esso l'anima di una vergine - ma quella vergine era morta di amore per lui; e il satanico artista, assistendola nelle ultime agonie, a mezzo di una cannuccia, avea fatto passare nello istromento lo spirito della moribonda. Quanto a Paganini, t'ho già detto che egli assassinò il migliore dei suoi amici, la persona che più gli era legata di benevolenza - e la assassinò per strappargli le viscere e per convertirle in altrettante corde da suono.
- Oh! la voce umana! - il miracolo della voce umana, proseguì Samuele dopo breve silenzio. - Credi tu dunque, mio povero Franz, che io non ti avrei insegnato a produrla, se questa si potesse ottenere coi mezzi dell'arte, di quell'arte nobile e santa che vuol vivere di sè stessa, che vuol risplendere della sua propria luce, che disdegna le bassezze e le ciurmerie, che ha in orrore i delitti?
Franz non ebbe forza di proferire un accento. Si levò in piedi con una pacatezza sinistra che rivelava la più profonda agitazione - prese in mano il violino - fissò nelle corde un'occhiata sprezzante e minacciosa - e poi, afferratele con impeto convulso, le strappò dallo istrumento.
Il vecchio Samuele mandò un grido. Le corde ridotte a gomitolo erano state lanciate nelle braсe del caminetto, e quivi si contorcevano stridendo, come al contatto del fuoco un gruppo di serpenti assiderati.
Samuele tolse dalla tavola un candeliere, e si avviò alla sua camera da letto senza salutare l'allievo.
Passarono settimane - passarono mesi. Una cupa malinconia si era impossessata di Franz. Il violino, vedovo delle corde, pendeva dalla parete, polveroso e negletto. Samuele e Franz pranzavano insieme ogni giorno e ogni sera stavano assisi l'uno di fronte all'altro, nel medesimo salottino - ma l'uno non osava rivolgere all'altro la parola - si guardavano in silenzio come due muti. Dal momento che il violino non ebbe più corde, anche quei due esseri animati parvero smarrire l'uso della favella.
- È tempo che ciò finisca! - esclamò finalmente il vecchio Samuele. E quella sera, prima di ritirarsi nella camera da letto, si accostò all'amico per imprimergli un bacio sulla fronte. Franz si riscosse dal suo triste letargo, e ripetè meccanicamente le parole del maestro - «È tempo che ciò finisca!»
Si separarono - e ciascuno andò a coricarsi.
All'indomani, quando Franz aperse gli occhi alla luce del giorno, si meravigliò di non trovare vicino al suo letto il vecchio maestro che era solito levarsi prima di lui.
- Samuele! mio buono... mio ottimo Samuele! - gridò Franz balzando dalle coltri per slanciarsi nella camera del maestro.
Franz fu atterrito dalla propria voce, ma più ancora dal silenzio lugubre che a quella rispose.
Vi sono dei silenzi profondi che annunziano la morte.
Presso al letto dei cadaveri e nel vano delle tombe, il silenzio acquista una intensità misteriosa che colpisce l'anima di terrore.
La severa testa di Samuele giaceva irrigidita sul capezzale i contorni salienti di quella testa erano una fronte calva sfolgorante di luce e una barba grigia accuminata che pareva erigersi al cielo.
Alla vista di quel cadavere Franz provò una scossa terribile ma la natura dell'uomo e la natura dell'artista si risentirono in lui ad un medesimo tempo, e in quella lotta di sentimenti, il dolore rimase ben tosto paralizzato. Le passioni dell'artista prevalsero sui più teneri istinti dell'uomo, e li soffocarono.
Una lettera all'indirizzo di Franz giaceva sulla tavola da notte.
Antonio Ghislanzoni
Antonio Ghislanzoni
Вернуться к началу перевода
Share |
Обсудите эту работу с друзьями!
 
  При использовании авторских материалов указание автора
и ссылка на страницу конкурсной работы обязательны
Статистика     *данные на 00:14 (Москва, GMT+3)
Место в рейтинге Проза: 123
Средняя оценка: 25.00
Общее число оценок: 6
Число комментариев: 2
Число посещений страницы: 1158
< Предыдущий перевод Следующий перевод >
Обсуждаем эту и другие работы на Форуме Конкурса >>>
Комментарии:    2
Tatiana
Tatiana говорит:
0
04.12.2012 19:17   #
переводчики итальянского, заходите комментировать рассказ!:)

...не знаю, стоит ли мне, не зная языка оригинала, писать всякую мелочь "к редакции", которую переводчик лично потом в состоянии поправить. Например, "в мрачных цветах" - так нельзя, наверное и т. д.
...текст понравился. так жутко! сколько же одержимых музыкантов в мировой литературе!!!
Галина Бриевич
Галина Бриевич говорит:
0
16.12.2012 15:13   #
Конкурс заканчивается... Заходите почитать интересный рассказ итальянского писателя Антонио Гисланцони, автора либретто к опере "Аида" и многим другим:))) К сожалению, рассказ длинноват, в двух частях, но интересен.
Подписаться на новые комментарии к этой работе
Добавить комментарий
Ваше имя Обязательное поле
Ваш email Обязательное поле    Ваш email не будет опубликован
Комментарий:
Защитный код
Обсуждаем эту и другие работы на Форуме Конкурса >>>