Зарегистрируйтесь или авторизуйтесь в конкурсе


Авторизация

Регистрация

Войти через loginza
Ваше имя
Ваш email
Пароль
Повторите пароль
Защитный код

We Are All Welcome Here (prologue) - Нам всем здесь рады (пролог)

09.12.2012
Обсудите эту работу с друзьями!
Оригинал: We Are All Welcome Here (prologue), Elizabeth Berg
Перевод с английского: Евгения Алисова
Часто летними вечерами мы с мамой сидели на улице и разглядывали созвездия. Мы жили в маленьком городке, далеко от столичных огней, и чернильно-чёрное небо было у нас так густо усыпано звёздами, что казалось, будто кто-то должен был всё время их размешивать. Я вытягивалась рядом с маминым креслом, а она запрокидывала голову и смотрела вверх, и улыбалась, видя Пояс Ориона, перевёрнутый вопросительный знак в созвездии Льва, семь дочерей Атласа, собравшихся в тесный кружок. Иногда я срывала какую-нибудь пахучую травинку из тех, на которых лежала, и подносила к маминому носу. «Ммм...» – говорила она каждый раз, и каждый раз в её оценке была глубина – и даже что-то вроде удивления – как будто она вдыхала этот запах в первый раз. Когда я однажды сказала об этом, она ответила: «Знаешь, это может быть последний раз, кто знает. А если ты осознаёшь, что это может быть последний раз, чувство такое, как будто это первый раз. Она всегда говорила фразы в таком духе – которые нужно было ещё раз повторить про себя. «Жизнь – это лекарство от жизни, а смерть – это лекарство от смерти» – вот так, к примеру.
В этом смысле моя мама была немножко философом. А ещё она была немножко экстрасенсом: умела гадать на картах таро и на чайных листьях, давала до жути точные спонтанные предсказания. Она знала кучу вещей, о которых другие мамы и не догадывались: законы термодинамики, как написать песню, сколько порошка чили добавляют в шоколад, как важно знать меру, когда шутишь, как рисовать японские анемоны, какие причуды были у Джорджа Вашингтона. Она рассказывала мне о природе и о человеческой психике, и это очень пригодилось мне в жизни.
А ещё она могла заставить меня бояться её. До восемнадцати лет я делала всё только так, как она говорила – иначе она наказывала меня своим особым способом: кусала мой палец, часто даже до крови. А потом инструктировала, как продизенфицировать рану перед тем, как наклеить пластырь. Раньше она работала медсестрой – она с поразительной точностью могла определить температуру тела, просто прикоснувшись губами ко лбу.
Я приносила ей подарки: букеты полевых цветов, свои собственные рисунки и истории, иногда что-то из магазина, на что мне удавалось накопить. Я никогда не чувствовала наслаждения от какого-то своего достижения, пока она не признавала его. Я ревновала, когда она проявляла внимание к другим. Но я также дубасила подушки, представляя, что это она, и говорила о ней сквозь зубы, выражая в резких словах отчаяние и глубочайшую злость.
Я играла с бумажными куклами у её ног, и она играла со мной. «Моя хочет сегодня пойти куда-нибудь поужинать, - сказала мама однажды. – Она хочет надеть своё самое красивое платье». Я приложила к кукле элегантное длинное синее платье, такое потрёпанное, что сгибающиеся полоски едва держались. «Нет, – сказала мама. – Розовое». Я достала его – блестящее платье, которое дополнялось белой меховой накидкой и бриллиантовым браслетом. Мама вздохнула и сказала: «Да, вот это. А теперь зажги мне сигарету». Она глубоко затянулась, закрыла глаза. Я подумала, что знаю, что она сейчас видит: себя в этом платье. Она садится в машину своего кавалера, подбирает длинный шлейф платья. Он аккуратно закрывает за ней дверь – она слышит приятный приглушённый щелчок. Она заворачивается в накидку, вдыхает запах своих духов. В ресторане она заказывает стейк «Даяна» и спаржу с соуосм Голландез. На каждом столе лежат золочёные спички и стоит по маленькой романтично зажжённной лампе. Для желающий потанцевать играет живая музыка, и моя мама войдёт в число желающих, как только она справится со вторым десертом. Она припудрит нос, а потом взорвёт танцпол и будет танцевать, пока группа не закончит выступление, и даже после она дотанцует до машины.
Я не только фантазировала у ног моей матери. Я там научилась читать. Я там рисовала, а она объясняла мне тонкое искусство светотени. Я спрягала французские глаголы. Я листала каталог магазина «Сиэрс» и показывала ей, что хочу на Рождество. Я красила нам обеим ногти на ногах в глубокий красный цвет, который нравился ей больше всего. Однажды, в один сентябрьский вечер, когда мне было шесть лет, я сидела и слушала её терпеливые инструкции по завязыванию шнурков – это длилось полтора часа. На следующий день я шла в первый класс, и мама сказала, что я должна уметь зашнуровывать мои ботинки в стиле Бастера Брауна. Вот так мы и сидели, и я спрашивала: «Так?», а она спокойно отвечала: «Нет. Положи тот шнурок на этот... нет, другой... правильно». Она не могла показать мне как, ей приходилось объяснять словами. Ей приходилось объяснять словами всё: как складывать чистое бельё, как резать мясо, как писать заглавную прописную Q, как подшивать слепым стежком, как готовить овощной суп-жульен, как выбирать лифчик, как красить глаза – а всё потому, что двигать она могла только головой. Забавно, как часто я забывала об этом. Почти все, кто её знал, забывали.
В 1951 году, когда маме было 22 и она была на девятом месяце беременности, она заболела полиомиелитом, и её на некоторое время подключили к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Там я и родилась – сомнительная заявка на известность. Меня достали через вход для судна – живую и ревущую – к превеликому удивлению врача, который заранее подготовил свидетельства о смерти для меня и моей мамы, ведь ещё ни одна женщина не рожала внутри этого аппарата. Но мама была в таком тяжёлом состоянии, что её не могли отключить. Как только она увидела меня, завёрнутую в белое больничное одеяло, и мою ручку, которая (мама настаивала) тянулась к ней, её переполнила радость.
Не так было с моим отцом. Он ушёл, узнав, что мама никогда не восстановится полностью и единственным улучшением может быть переход на переносной аппарат искусственного дыхания. Когда он пришёл к маме в последний раз, он сказал, что позаботится о том, чтобы сдать меня в детский дом. Мама сказала, чтобы он шёл на хрен. Так прямо и сказала. Она сняла дом и наняла для меня сиделку, и оставалась на аппарате ещё 3 года, стремясь выжить, чтобы вернуться домой и воспитать свою дочь так же, как это делают другие матери. Или лучше.
Мы жили в домике с двумя спальнями к северу от даунтауна Тьюпело, штат Миссисипи. Ну вы знаете. Где Элвис родился. Ему невероятно везло, а потом случилась страшная трагедия. У нас всё было наоборот.

Евгения Алисова
We Are All Welcome Here (prologue)
Oftentimes on summer evenings, I would sit outside with my mother and look at the constellations. We lived in a small town, far away from the city lights, and our skies were inky black and so thick with stars it felt as though somebody ought to stir them. I would stretch out beside my mother's chair, and she would lean her head back and gaze upward, smiling at Orion's Belt, at the backward question mark of Leo, at the intimate grouping of the seven daughters of Atlas. Sometimes I would pick up some of the fragrant grass I lay in to put under her nose. “Ummm!” she would say, every time, and every time there was a depth to her appreciation – and a kind of surprise, too – that made it seem as though she were smelling it for the first time. When I once commented on this, she said, “Well, it might be the last time, you never know. And if you’re aware it might be the last time, it feels like the first time.” She was always saying things like that, things you needed to replay in your mind one more time. “Life is the cure for life, and death is the cure for death,” for example.
She was a bit of a philosopher in that way, my mother. She was also a bit of a psychic, skilled in reading tarot cards and tea leaves, eerily accurate in random, off-the-cuff predictions. She knew lots of things other mothers didn’t: the laws of thermodynamics, how to write a song, the place for chili powder in chocolate, the importance of timing in telling a joke, how to paint Japanese anemones, personality quirks of George Washington. She taught me things about psyches that have served me well my entire life.
She could also make me fear her. Until the age of eighteen, I did exactly what she told me to do – otherwise, she would discipline me in her odd way, by biting my finger, oftentimes so hard it bled. Then she would instruct me on how to disinfect the wound before I covered it with a Band-Aid. She had been a nurse – she could measure with extreme accuracy the degree of your fever by putting her lips to your forehead.
I brought her presents: wildflower bouquets, drawings and stories from my own hand, occasionally something from a store that I had saved for. I never felt the full pleasure of any accomplishment until she had acknowledged it. I was jealous of her attention to others. But I also punched pillows, pretending they were her, and talked between my teeth about her, hard-edged words full of frustration and deep, deep anger.
I played paper dolls at her feet, and she played with me. “Mine wants to go out to dinner tonight,” my mother once said. “She wants to wear the fanciest dress she has.” I held up the elegant long blue dress, the one used so often the tabs were barely holding on. “No,” my mother said. “The pink one.” I held it up, the sparkly one that came complete with a white fur stole and diamond bracelet. My mother sighed and said, “Yes, that’s the one. Now light me a cigarette.” She took a deep drag, then closed her eyes. I thought I knew what she was seeing: Herself, in that dress. She pulls the generous yardage in and around her after she is seated in her date’s car, and he closes the door carefully after her – she hears the satisfying, muted click. She insulates herself into her stole, breathes in the scent of her perfume, which lingers there. At the restaurant, she orders steak Diane and asparagus with hollandaise sauce. There are gold-tipped matches on each table, and a small lamp, lit romantically. A band is playing for those who want to dance, and my mother does, right after she finishes her second dessert. She will powder her nose, then hit the dance floor and not stop dancing until the band stops and not even then, for she will dance out to the car.
I did more that fantasize at my mother’s feet. I learned to read there. I drew pictures and she explained the subtle art of shading. I conjugated French verbs. I leafed through Sears catalogues, showing her what I would like to have for Christmas, and I painted both our toenails the deep red she liked best. Once, on a September afternoon when I was six years old, I sat and listened to her patient instructions on how to tie shoes – it took an hour and a half. I was entering first grade next day, and my mother told me I needed to know how to tie my Buster Browns. And so we sat, me saying, “This way?” and her gently saying “No. Put the other lace over that one… no, the other one… that’s right.” She couldn’t show me how; she had to tell me. She had to talk me through everything – how to make the cursive capital Q, how to sew a blind hem, how to julienne vegetables, how to fit a bra, how to apply mascara – because the only thing she could move was her head. It was funny, how often I forgot that. Almost everyone who knew her did.
In 1951, when she was twenty-two years old and nine months pregnant with me, my mother contracted polio and was for a time put into an iron lung. I was born there, my dubious claim to fame, pulled out through a “bedpan portal” alive and howling – much to the amazement of the doctor, who had prepared death certificates in advance for both me and my mother – no woman had ever delivered inside a lung, but my mother had been too ill to be taken out of it. As soon as she saw me, wrapped in a white hospital blanket, my hand (my mother insisted) reaching toward her, she rose to joy.
Not so for my father, who left when he learned my mother would not fully recover, that her only progress would be to move to a portable respirator. On his last visit to my mother, he told her that he would take care of getting me adopted out. My mother told him to fuck himself. In those words. She made arrangements to rent a house and hire a care-taker for me, and then she stayed in the lung for three years, driven to survive so that she could come home and raise her daughter as well as any other mother. Or better.
She and I lived in a two-bedroom mill house just north of downtown Tupelo, Mississippi. You know the town. Elvis’s birthplace. He had a kind of great luck and then terrible tragedy. For us, it was the opposite.
Elizabeth Berg
Elizabeth Berg
Вернуться к началу перевода
Обсудите эту работу с друзьями!
 
  При использовании авторских материалов указание автора
и ссылка на страницу конкурсной работы обязательны
Ваши голоса
Блестяще! 2 голоса
 
30 баллов за голос
Что-то в этом есть 1 голос
 
20 баллов за голос
Не впечатлило 0 голосов
 
10 баллов за голос
Разочаровало 0 голосов
 
5 баллов за голос
Статистика     *данные на 08:00 (Москва, GMT+3)
Место в рейтинге Проза: 214
Средняя оценка: 26.67
Итоговая оценка: 10.00
Общее число оценок: 3
Число комментариев: 2
Число посещений страницы:
< Предыдущий перевод Следующий перевод >
Обсуждаем эту и другие работы на Форуме Конкурса >>>
Комментарии:    2
Екатерина Галицкая
Екатерина Галицкая говорит:
0
14.12.2012 15:01   #
внимательно прочитала перевод - все складно и вполне по-русски. единственное, что я бы убрала в абзаце "Я не только фантазировала у ног моей матери..." слишком часто повторяющееся местоимение "я". "блестяще!"
Эмма
Эмма говорит:
0
15.12.2012 16:51   #
Есть несколько шероховатостей, но все равно это блестяще
Подписаться на новые комментарии к этой работе
Добавить комментарий
Ваше имя Обязательное поле
Ваш email Обязательное поле    Ваш email не будет опубликован
Комментарий:
Защитный код
Обсуждаем эту и другие работы на Форуме Конкурса >>>

 

 

Статистика конкурса

всего (сегодня)
Пользователи: 213 (0)
Переводы: 0 (0)
Комментарии: 80249 (0)
Иллюстрации: 0 (0)

Последние события

Все события

Партнеры конкурса