Зарегистрируйтесь или авторизуйтесь в конкурсе


Авторизация

Регистрация

Войти через loginza
Ваше имя
Ваш email
Пароль
Повторите пароль
Защитный код

In the Room - В комнате

23.11.2011
Обсудите эту работу с друзьями!
Оригинал: In the Room, James Thompson
Перевод с английского: Мордвинов Виталий Витальевич
Заходит солнце, свет бледнеет,
И как всегда бывает так,
Пусть шторы сдвинутся плотнее,
А в комнате и тьма, и мрак,
Которые на смерть похожи.
И неизбежно, как всегда,
Воспоминанья потревожат
О жизни прожитых годах.
Приход внезапен их, который
Такой же, как и новый свет,
Когда раздвинут утром шторы,
И сна тревожного уж нет.
Мышь прошмыгнёт и затаится,
Прихода новой ночи ждёт.
А у камина шевелится
Жук важный, по полу ползёт.

Ночных часов предназначенье
О чём-то тихо прошептать,
Добавить грусти размышленьям,
Биенье жизни замедлять.
Невольно кажется, об этом
Во тьме вздыхают зеркала:
Как долго нет дневного света,
Как долго нету света ламп.

Как будто шторами закрыта
Изменчивость добра и зла.
Повсюду темнота разлита,
И кажется, что навсегда.
Но знаю я – такой напрасен
Взгляд на природу темноты.
Румянцем новый день украсит
Холодных сумерек черты.

Буфет со стонами взмолился:
– Мне новый день несёт беду.
С тех пор, как ты здесь поселился,
Забыл я вкусную еду!
– Позволь! В течение недели
Желудок также мой пустой,
Немного съел, на самом деле,
Одна у нас судьба с тобой.

Посуда старая сказала:
– О чём же наш буфет ворчит?
Мужчине это не пристало,
Забыл спросонья всякий стыд!
Быть женщиной намного лучше,
Всегда весёлой, деловой,
Не мужиком тупым и скучным,
Кто вечно занят сам собой.

Когда ещё огни горели,
Пока я лампы не гасил,
Буфет открыл и осмотрел я,
И очень тем его смутил.
Он побледнел и испугался.
А что при этом прошептал,
Не понял я, но догадался –
Он что-то скверное сказал.

Стол говорит: – Длинна строка,
А чем закончится, не знаю.
Перо под пение сверчка
Бежит, бежит, не уставая.
Во время пауз отдыхаешь
Ты, руки на груди скрестив,
И ничего не замечаешь,
В раздумье голову склонив.

Ворчит каминная решётка:
– Какой же от меня вам толк?
Здесь подо мной золы щепотка,
А где же пламени ожог?
Минувшей ночью в тусклом свете
Ты вроде что-то сочинял,
А после обратил всё в пепел,
Бумаги ты на мне сжигал.

Стол говорит: «Так не годится,
Беречь бы надо те листы,
Где строки собраны в страницы,
Они опрятны и чисты.
Приятен был бумаги шелест.
А стиль письма был так хорош.
Но кто оценит эту прелесть?
Ты этого напрасно ждёшь.

Скривилось зеркало, ответив
С презреньем старых трещин ртом:
– Пиши дурные книжки эти,
И сам же их читай потом.
Писать – читать, читать – писать,
Противной трубкой дым пуская,
Ты будешь снова, а узнать
Чужое мненье не желаешь.

А вот Люси пять дней назад
Пришла ко мне. Я улыбнулся.
Струится лента в волосах
И локоны свободно вьются.
Она свежа и молода,
Она в смущении краснеет.
Я видеть рад её всегда,
И стало в комнате светлее.

Она, как прежде, молчалива,
Быть откровенной не спешит.
Так робки света переливы
Прохлады утренней часы,
Когда уходит мрачный мрак,
И розы утро встретить рады,
И птичья песня в небесах
Звучит в полёте с солнцем рядом.

Она при каждом появленьи
Везде порядок наведёт,
И смех её звучит, как трели,
И шуткой мягко упрекнёт.
Ей вторят птицы, пенье слаще
И громче льётся с высоты,
И кажутся ещё прекрасней
На подоконнике цветы.

Писать помногу не любила –
В неделю раз письмо,
Но выводили очень мило
Те строчки пальчики её.
А также много не читала,
Картинки лишь могла смотреть,
Но если письма получал,
То начинала мило петь.

У ней подруги молодые,
Их нежный смех ласкает слух,
А танцы, игры озорные
Всё полнят радостью вокруг.
Но жизнь ведя совсем иную,
Так затруднительно теперь
Те чувства разделить, тоскуя
В своей берлоге, словно зверь.

Моя тирада разбудила
Мою почтенную кровать.
Она здесь всем руководила,
Привыкла всеми управлять.
И, рассуждая величаво,
Ценя свой возраст вековой,
Она речь мудрую сказала
Не хуже, чем монарх любой:

– Я знаю всё, что есть и будет,
Не удивишь меня ничем.
Я знала много разных судеб
И столько всяких перемен.
Людей плохих, людей хороших,
Вполне здоровых и больных,
Разумных, глупых, только всё же
Смерть одинакова для них!

Как только это прозвучало,
Послышался во мраке звук,
Как будто на пол что упало,
И содрогнулось всё вокруг.
Ответ подробный вряд ли нужен,
Что это может означать.
Сейчас всё плохо, будет хуже,
А что ещё от смерти ждать?

Смерть, обитая между нами,
Готовит нас в последний путь,
Всегда усеянный цветами.
Пройдём его когда-нибудь.
И снова говорит кровать:
– Все те, кто здесь на мне остыли,
Уже не смогут снова стать
Такими, как когда-то были.

Да, в жизни, быстро проходящей,
Не часто счастлив жребий ваш.
Потом вколотят гвозди в ящик
И понесут вас, как багаж.
Наденут чёрные перчатки,
Послышатся и плач, и стон.
И всё пойдёт своим порядком,
И всё покроет вечный сон.

Потом подал свой резкий голос
Пустой на полке пузырёк:
– Тогда, когда ещё был полон,
Сказал мне кто-то, что умрёт
Меня он выпил с лёгким вздохом,
Сказал: «Окончена борьба.
Напитка смерти слаще холод
Тепла живящего вина».

Сказало зеркало: – Кузину
Мою носили на кровать
По этой самой же причине –
Факт смерти надо доказать.
Его дыхание кузине
Не затуманило лицо.
Зато разгладились морщины –
Так быть должно у мертвецов.

Лежало тело неподвижно,
В последнем сне готовясь сгнить.
Фигура, ставшая здесь лишней,
Пока другие будут жить.
Лежал, всему теперь покорный,
И безразличен стал позор.
Придаст ему другие формы
Пространство – времени простор.

Немое это поученье
Сильнее, чем язык любой,
Что много в жизни искажений,
Слаб человек в борьбе с судьбой.
Изранил ноги мрачный путь,
И нет в душе надежд бесплодных.
Но можно лечь и отдохнуть,
Себе устроив вечный отдых.

Потом рассказами во мраке,
Пока час утра не настал,
Кровать нас всех держала в страхе,
И даже мрак ночной дрожал.
Но рассказав подробно очень,
Как здесь стонал в бреду старик,
Сказала и о брачной ночи,
И как издал младенец крик.
Мордвинов Виталий Витальевич
In the Room
The sun was down, and twilight grey
Fill’d half the air; bat in the room,
Whose curtain had been drawn all day,
The twilight was a dusky gloom:
Which seem’d at fist as still as death,
And void; but was indeed all rife
With subtle thrills, the pulse and breath
Of multitudinous lower life.

In their abrupt and headlong way
Bewilder’d flies for light had dash’d
Against the curtain all the day,
And now slept, wintrily abash’d,
And nimble mice slept, wearied out
With such a double night’s uproar;
But solid beetles crawl’d about
The chilly hearth and naked floor.

And so throughout the twilight hour
That vaguelu murmurous hush and rest
There brooded; and beneath its power
Life throbbing held its throbs supprest:
Until the thin-voiced mirror sigh’d,
I am all blurr’d with dust and damp,
So long ago the clear day died,
So long has gleamed nor fire nor lamp.

Whereon the curtain murmur’d back,
Some change is on us, good or ill;
Behind me and before is black
As when those human things lie still:
But I have seen the darkness grow
As grows the daylight every morn;
Have felt out there long shine and glow,
In here long chilly dusk forlorn.

The cupboard grumbled with a groan,
Each new day worse starvation brings:
Since he came here I have not known
Of sweets or cates or wholesome things:
But now! A pinch of meal, a crust,
Throughout the week is all I get.
I am so emply; it is just
As when they said we were to let.

What is become, then, of our Man?
The petulant old glass exclaim’d;
If all this time he slumber can,
He really ought to be ashamed.
I wish we had our Girl again,
So gay and busy, bright and fair:
The girls are better than these men,
Who only for their dull selves care.

It is so many hours ago –
The lamp and fire were both alight –
I saw him pacing to and fro’
Perturbing restlessly the night.
His face was hale to give one fear,
His eyes when lifted looked too bright;
He mutter’d; What, I could not hear:
Bad words though; something was not night.

The table said, He wrote so long
That I grew weary of his weight;
The pen kept up a cricket song,
It ran at such a rate:
And in the longer pauses he
With both his folded arms downpress’d
And stared as one who does not see,
Or sank his head upon his breast.

The fire-grate said, I am as cold
As if I never had a blaze;
The few dead cinders here I hold,
I held unburn’d for days.
Last night he made them flare; but still
What good did all his writing do?
Among my ashes curl and thrill
Thin ghosts of all those papers too.

The table answer’d, Not guite all;
He saved and folded up one sheet,
And seal’d it fast, and let it fall;
And here it lies now white and neat.
Whereon the letter’s whisper came,
My writing is closed up too well;
Outside there’s not a single name,
And who should read me I can’t tell.

The mirror sneer’d with scornful spite,
(That ancient crack which spil’d her look
Had marr’d her temper), Write and write!
And read those stupid, worn-out books!
That all he does, - read, write, and read,
And smoke that nasty pipe which stinks:
He never takes the slightest heed
How any of us feels or thinks.

But Lucy fifty times a day
Would come and smile here in my face,
Adjust a tress that curl’d astray,
Or tie a ribbon with more grace:
She look’d so young and fresh andfair,
She blush’d with such a charming bloom,
It did one good to see her there,
And brighten’d all things in the room

She did not sit hours stark and dumb
As pale as moonshine by the lamp;
To lie in bed when day was come,
And leave us curtain’d chill and damp.
She slept away the drary dark,
And rose to greet the pleasant morn;
And sang as gaily as a lark
While busy as the flies sun-born.

And how she loved us every one;
And dusted this and mended that,
With trills and laughs and freaks of fun,
And tender scoldings in her chat!
And then her bird, that sang as shrill
As she sang sweet; her darling flowers
That grew there in the window-sill,
Where she would sit at work for hours,

It was not much she ever wrote;
Her fingers had good work to do;
Say, once a week a pretty noye;
And very long it took her too.
And little more she read, I wis;
Just now and then a pictured sheet,
Besides those letters she would kiss
And croon for hours, they were so sweet.

She had her friends too, blithe young girls,
Who whisper’d, babbled laugh’d caress’d,
And romp’d and danced with dancing curls,
And gave our life a joyous zest.
But with this dullard, glum and sour,
Not one of all his fellow-men
Has ever pass’d a social hour;
We might be in some wild beast’s den.

This long tirade aroused the bed,
Who spoke in deep and ponderous bass,
Befitting that calm life he led,
As if firm-rooted in his place;
In broad majestic bulk alone,
As in thrice venerable age
He stood at once the royal throne,
The monarch, the experienced sage:
I know what is and what has been;
Not anything to me comes strange,
Who in so many years have seen
And lived through every kind of change.
I know when men are good or bad,
When well or ill, he slowly said;
When sad or glad, when sane or mad,
And when they sleep alive or dead.

At this last word of solemn lore
A tremor circled through the gloom,
As if a crash upon the floor
Had jarr’d and shaken all the room:
For nearly all the listening things
Were old and worn, and knew what curse
Of violent change death often brings,
From good to bad to worse;

They get to know each other well,
To feel at home and settled down;
Death bursts among them like a shell,
And stews them over all the town.
The bed went on, This man who lies
Upon me now is stark and cold;
He will not any more arise,
And do the things he did of old.

But we shall have short peace or rest;
For soon up here will come a rout
And nail him in a queer long chest,
And carry like luggage out
They will be muffled all in black,
And whisper mush, and sing and weep:
But he will never more come back,
And some one else in me must sleep.

Thereon a phial shrill’d,
Here empty on the chair I lie:
I heard one say as I was fill’d,
With half of this a man would die.
The man there drank me with slow breath,
And murmur’d, Thus ends barren strife:
O sweeter, thou cold wine of life!

On of my cousins long ago,
A little thing, the mirror said,
Was carried to a couch to show,
Whether a man was really dead.
Two great improvements marked the case:
He did not blur with his breath,
His many-wrinkled, twitching face
Was smooth old ivory: verdict, Death. –

It lay the lowest thing there , lull’d
Sweet-sleep-like in corruption’s truce;
The form whose purpos3 was annull’d,
While all the other shapes meant use.
It lay ,the he become now it,
Unanxious how its parts might flit in time and space.

It lay and preach’d as dumb things do,
More powerfully that tongues can prate;
Though life be torture through and through
Man is but weak to plain of fate:
The drear path crawls on drearier still
To wounded feet and hopeless breast?
Well, he can lie down when he will,
And straight all ends in endless rest.

And while the black night nothing saw,
And till the cold morn came at last,
That old bed held the room in awe
With tales of its experience vast.
It thrill’d the gloom; it told such tales
Of human sorrows and delights,
Of fever moans and infant wails,
Of births and deaths and dridal night.
Вернуться к началу перевода
Обсудите эту работу с друзьями!
 
  При использовании авторских материалов указание автора
и ссылка на страницу конкурсной работы обязательны
Ваши голоса
Блестяще! 0 голосов
 
30 баллов за голос
Что-то в этом есть 1 голос
 
20 баллов за голос
Не впечатлило 2 голоса
 
10 баллов за голос
Разочаровало 0 голосов
 
5 баллов за голос
Статистика     *данные на 03:00 (Москва, GMT+3)
Место в рейтинге Поэзия: 651
Средняя оценка: 13.33
Итоговая оценка: 5.00
Общее число оценок: 3
Число комментариев: 1
Число посещений страницы: 1978
< Предыдущий перевод Следующий перевод >
Обсуждаем эту и другие работы на Форуме Конкурса >>>
Комментарии:    1
chanyuan
chanyuan говорит:
0
23.09.2017 06:36   #
chanyuan2017.09.23
Подписаться на новые комментарии к этой работе
Добавить комментарий
Ваше имя Обязательное поле
Ваш email Обязательное поле    Ваш email не будет опубликован
Комментарий:
Защитный код
Обсуждаем эту и другие работы на Форуме Конкурса >>>

 

 

Статистика конкурса

всего (сегодня)
Пользователи: 174 (0)
Переводы: 0 (0)
Комментарии: 52585 (0)
Иллюстрации: 0 (0)

Последние события

eemperafa: <strong><a href="/">moncler vendita</a></strong><strong><a href="/">moncler giacche</a></strong><br><strong><a href="/">poco moncler giacche</a></strong><br><br><br><br><br><br><br><ul><li><strong><a href="/">poco moncler
eemperafa: <strong><a href="/">copia A. Lange & Sohne orologi</a></strong><br> <strong><a href="/">copia A.
eemperafa: <br><strong><a href="/">Occhiali da sole Oakley per a buon mercato</a></strong><br><strong><a href="/">Occhiali
eemperafa: <strong><a href="/">scarpe MBT in vendita</a></strong><br> <strong><a href="/">scarpe MBT a buon
eemperafa: <a href="/">stivali</a> <strong><a href="/">ugg</a></strong><br><strong><a href="/">stivali</a></strong><strong><a href="/">ugg vendita</a></strong><br><br><br><br><br><br><br><strong><a href="/">stivali</a></strong><br> <strong><a href="/">ugg</a></strong><br>
eemperafa: <strong><a href="/">canada goose sale</a></strong> | <strong><a href="/">canada goose jackets</a></strong> |
eemperafa: <strong><a href="/">spyder</a></strong><strong><a href="/">giacche spyder</a></strong><strong><a href="/">sci spyder</a></strong><br><br><br><br><br><br><br> Spyder Bambini Sci Giacche
eemperafa: <ul><li><strong><a href="/">orologi di lusso rolex</a></strong></li><li><strong><a href="/"> rolex replica </a></strong></li><li><strong><a href="/">
eemperafa: <strong><a href="/">Patek Philippe orologi</a></strong><br> <strong><a href="/">copia patek philippe</a></strong><br> omega orologi
eemperafa: <strong><a href="/">Scarpe Jimmy Choo</a></strong><br><strong><a href="/">Scarpe Jimmy Choo</a></strong><strong><a href="/">Jimmy Choo shoes
Все события

Партнеры конкурса